Bad Habits - Extra

Не важно. Все, что осталось за пределами комнаты, все, что не смогло сюда проникнуть — прах и пепел за крепкой, глухой дверью, скрывающей лестницу в номер 671. Изуку в очередной раз ловит недовольное «тц», вскрывающее ножом его вены от запястий до локтей. На колени. Упереться ими в гладкий ковролин, опустить плечи, дожидаясь команды, что снова сотрет последние отголоски разума в его голове. Руки Кацуки, его голос, его слова, его запах — Изуку не знает, как можно противостоять этому. Одно слово — и Изуку избавляется от одежды. Второе — и он сидит на краю бильярдного стола, стыдливо прикрывшись рукой. Третье — и единственное, что осталось для его смущения, так крепко зажмуренные глаза. Потому что руки упираются в зеленое сукно, а обнаженные ступни в темное дерево борта. Колени пошло торчат в стороны на уровне плеч, и паршивое, низменное возбуждение теплится под кожей. — Давай ближе, Деку, — бросает Кацуки, пододвигая стул и усаживаясь на него верхом. — Нихрена не видно. Изуку повинуется, чуть подглядывая за Кацуки из-под опущенных ресниц. Кацуки подпирает подбородок рукой и выглядит крайне буднично. Словно ничего особенного перед ним сейчас не происходит. — Дрочи, — коротко приказывает он, одновременно натягивая свои черные перчатки из тонкого латекса. Изуку давится воздухом, когда его собственная ладонь обхватывает еще немного вялый член. В этом нет ничего незнакомого, он сотни раз делал так дома, но на него никогда еще не смотрели в этот момент. По яйцам пробегает не то судорога, не то волна возбуждения, и член влажно сочится предъэякулятом. Его темп медленный, осторожный, и вскоре Кацуки это надоедает. Щелчок хлыста по внутренней части бедра Изуку очень легкий, но он вздрагивает и невольно сводит колени. — Нельзя! — грубый окрик заставляет замереть. — Разведи. Страх с одной стороны и глупое, патологическое желание быть хорошим разрывают Изуку на части. В прошлые пару раз он освоился с тем, что боль может быть приятной, но эта — нет, она совсем, совсем не комфортна. Чтобы подчиниться, Изуку приходится пропустить пару вдохов. И вот он снова в этой уязвимой позе, в которой невозможно спрятаться или закрыться. Гибкая, кожаная лопаточка хлыста щекотит бедренные сухожилия, и у Изуку в животе неприятно крутит от опаски, когда она касается чувствительной мошонки: — Каччан, только не так… — Заткнись, Деку, — зевает Кацуки. — Продолжай. Изуку облизывает пересохшие губы и возвращается длинными, ласкающими движениями к своему члену. Следующий хлопок хлыста приходится возле колена, и Изуку невольно вздрагивает, сохраняя позу и темп собственных ласк. Еще один хлопок, легкий, но кусающий по другой ноге. Еще. Каждый все ближе и ближе к промежности, и Изуку невольно ускоряется рукой. Его возбуждение должно бы угаснуть, но от каждого болевого импульса ощущения вокруг головки становятся ярче, и ему хочется двигать бедрами навстречу подкрадывающемуся удовольствию. — Сюда, — Кацуки чуть щелкает хлыстом по подрагивающему кольцу мышц ануса, и Изуку давится ошалелым возгласом. — И давай сразу два. И бросает на стол прозрачный тюбик смазки. Изуку горит. Это пошло, это грязно. Это просто невозможно! Но его пальцы, скользкие от лубриканта, послушно входят в анус, причиняя легкую боль, от которой хочется спрятаться. Изуку чуть шипит и старается устроиться чуть поудобнее. Кацуки не запрещает. Кожаная нашлепка хлыста снова принимается прыгать кусающей блохой по телу Изуку, приземляясь на кожу ровно в момент, когда его пальцы входят до костяшек. — Неплохо, Деку, — воздух слаще от этих слов. — Этой рукой, — хлыст оглаживает правое запястье, размеренно двигающееся между разведенных ног Изуку, — до оргазма. Эту, — хлыст больно щелкает по пальцам, сжатым вокруг ствола, — убери. Не получится! Изуку не успевает помотать головой, как новый щелчок прилетает в опасной близости от головки, и поспешно отдергивает руку. Он бессильно кусает губы, запрокидывает назад голову, стараясь выполнить приказ. Кацуки ждет. Даже хлыст в его руках вдруг двигается нежно, лишь оглаживая и щекотя бедра, пока Изуку пытается найти эрогенную зону внутри себя. Наконец, неуловимое, острое удовольствие простреливает тонкими нитями в основание члена, и Изуку тихо стонет, сосредотачиваясь на нем. Еще одно движение, еще. Из этого не сложить лестницы в небо, но от этого неудобного наслаждения у Изуку плавится мозг. А Кацуки… Кацуки смотрит. Ухмыляется, подперев голову рукой, водит хлыстом по напряженным ногам Изуку. Потом разворачивает хлыст в ладони и прикасается к губам Изуку кожаной рукоятью: — Оближи. Догадка, жуткая, грязная, обжигает Изуку изнутри, когда его язык проходится по тонкой оплетке. Это… Это… Он не может сохранить неподвижность и падает спиной на сукно стола, когда влажная от слюны рукоять хлыста входит меж скользких стенок ануса. Это опасно, это слишком! — Третье правило, Деку, — жестко напоминает ему Кацуки, и Изуку с воем замирает, прислушиваясь к поступательным движениям этой неподходящей игрушки. Она вроде бы совсем неглубоко, но это так страшно, что сейчас наступит боль и травма, что Изуку начинает мелко потряхивать изнутри. Но третье правило… Третье правило, в очередной раз прокрученное в голове, делает его тело безвольным перед этим страхом, потому что то, что снится ему по ночам куда хуже возможных последствий. — Каччан… — у Изуку нет слов, которыми можно было бы попросить. Кацуки только усмехается, покручивая стэк. Оплетка чуть цепляется за мышцы ануса, и Изуку бессильно дышит ртом. — Налей на руку смазку, — тело Изуку подчиняется куда быстрее, чем его разум успевает проанализировать сказанное. — И дрочи. — Изуку не успевает поблагодарить, как стэк меняет угол и болезненное, извращенное удовольствие прошибает его вдоль позвоночника. — Только головку, ниже не спускайся. Это не мастурбация, это не ласки, это чистейшей воды пытка. Царапающая, легкая боль в заднице, короткие вспышки обездвиживающего возбуждения и густая, скользкая ласка, от которой клинит колени — Изуку воет, вжимается лопатками в стол, мотает головой, стараясь хоть как-то пережить этот коктейль, что горячим воском растекается под кожей. Единственное, о чем Изуку может думать — как удержаться, чтобы не привести себя к оргазму несколькими размашистыми движениями. Дрожь сотрясает его тело, звенящая судорога разрывает мышцы. Голос срывает в верхние ноты. Ему нужно, ему физически нужно дойти до пика. — Каччан!.. — получается беспомощно и визгливо. — Проси, — усмехается Кацуки, не меняя ни положения хлыста, ни темпа. Просить? Изуку может. Изуку согласен. — Прошу, — голос звенит и становится хриплым. — Каччан, умоляю! Разреши мне… Разреши мне кончить! Невыносимо. Секунды тянутся ртутью. Железо в крови давно расплавилось и прожгло его насквозь. Вальяжный, неторопливый голос Кацуки разрывает мысли в клочья: — Можно. Изуку забывает. Забывает об осторожности, о стыде, о себе. Его мокрая ладонь крепче стискивает член, опускается до самого основания — раз, второй, третий, и крик, глубокий, громкий срывается с его губ. Сперма выстреливает на живот, густо размазывается по пальцам, и темный потолок комнаты заменяет Изуку небо. Его сознание еще долго складывается мозаикой из разноцветных осколков, пока Кацуки, посмеиваясь, сидит рядом и стирает капли пота с его лба и висков. Но стоит взгляду Изуку обрести хоть какой-то фокус, как Кацуки прикладывает палец к его губам, требуя молчания: — В душ и спать, — с усмешкой приказывает он. Изуку цепляется за его слова как за путеводную звезду. Если повторять их себе, то можно вернуться в номер без терзаний и мыслей, привести себя в порядок, и рухнуть в постель, почти не обтеревшись полотенцем. Кацуки ждет его здесь же — на краю кровати, не раздеваясь, не снимая маски. Он ловко прижимает голову Изуку к подушке, и нет ничего, что удержало бы Изуку от падения в царство Морфея. Внутри хорошо и пусто, а утро приходит по будильнику, и в номере снова нет ничего, что напоминало бы о вчерашней встрече, кроме серебристой карточки на журнальном столике. И Изуку бережно прячет ее в бумажник, обещая себе никогда больше ею не пользоваться.