congratulations

Хенджин во вкусе Минхо. Этого нельзя отрицать, независимо от того, сколько бы раз Сынмин ни пытался изменить восприятие этой мысли, которая пришла ему в голову и которую он, похоже, больше не может игнорировать. Он знает, что Минхо находит Сынмина привлекательным. Старший особенно любит те моменты, когда Сынмин начинает возмущаться, когда Минхо, поддразнивая, встает на цыпочки, чтобы сравняться с ним ростом. Он знает, что Минхо нравится мягкость его волос и мелодичность его голоса, когда он только проснулся. Он знает, что Минхо нравились эти вещи в нем, потом он полюбил их, а затем и вовсе полюбил всего Сынмина. Но он также знает, что Минхо всего этого больше не чувствует. И дело не в том, что, из всех важнейших вещей, Сынмин был во вкусе Минхо примерно на девяносто восемь процентов. Это приличное — может быть, даже хорошее — число. Устойчивое. Надежное. Довольно безопасное. Дело не в том, что они иногда ссорятся, потому что оба являются упрямыми маленькими засранцами, которые понимают, что пересекли черту, только после того, как уже сделали это. Это действительно не проблема, потому что они оба делают так; они понимают друг друга, смотрят на цельную картину, и их ссоры всегда заканчиваются примирением. Так что дело не в том, что в отношениях Минхо и Сынмина не хватает чего-то на оставшиеся два процента, вовсе нет. Проблема заключается в том, что девяносто восемь процентов — это хорошее, приличное число, которого нет в большинстве отношений, и этой цифры должно быть достаточно для Сынмина, чтобы тот уверенно поставил галочку напротив «в отношениях», проходя случайные студенческие опросы, вместо того, чтобы дрожать над колющим «все сложно» прямо под первым вариантом. Ведь это несложно. Как думает Сынмин, с Минхо никогда не было сложно. Было странно, ново и неожиданно — то, как они вошли в эти отношения год назад. Он признается в этом любому, кто спросит. Но это было несложно, а теперь, вроде, все так и есть. Теперь Сынмин мысленно пинает себя всякий раз, когда неосознанно начинает думать об этой проблеме, и в голове сразу всплывает лицо Хван Хенджина. Сынмину нравится думать, что он более зрелый в этом плане, но начинает понимать, что, возможно, это не совсем так. Он знает, что по логике вещей вина в подобных случаях лежит на том человеке, который проявил интерес к кому-то другому, уже будучи в отношениях, а не на человеке, который оказался по другую сторону, будучи одиноким. (Когда Сынмин думает об этом, его начинает тошнить, но сейчас это не имеет значения.) Дело в том, что он не должен расстраиваться из-за Хенджина. Старший буквально просто существует. Он все тот же Хенджин-и, которого Сынмин знает со старшей школы. У младшего достаточно причин, чтобы видеть, что Хенджин не флиртует с его парнем прямо у него на глазах, он не наряжается ради похода в гости, и он ни в коем случае не расхваливает себя, не обижается и не подчеркивает то, что одинок. Все это приводит к выводу о том, что Хенджин не делает ничего плохого, и в конце концов Сынмин не может на него сердиться. С другой же стороны, Сынмин, похоже, также не может быть расстроенным из-за Минхо, так что, возможно, именно поэтому его эмоциональные и нелогичные выводы нацелены на Хенджина. Легче обвинить своего друга в том, что он заинтересовал его вторую половину, чем обвинять своего парня в том, что он сам проявил к кому-то интерес. Так не должно быть, но это так, и Сынмин никогда не понимал этого, пока сам не оказался в такой ситуации, а теперь не может никому рассказать, потому что в ответ услышит «Я же тебе говорил», поскольку раньше уже высказывал свое мнение по этому поводу. До Хенджина он так и думал. До того, как Хенджин взял все свои мольберты, кисти и краски и послал все к черту, и вместо того, чтобы окончить университет по направлению бизнеса, что так требовали его родители, он открыл свою собственную маленькую студию для преподавания, и каким-то случайным образом эта студия оказалась в том же здании, где парень Сынмина ведет уроки танцев. Правда в том, что Сынмин сначала был взволнован, потому что он был довольно близок с Хенджином в старших классах, прежде чем дальнейшая учеба разлучила их, и их пути разошлись. Он был так счастлив столкнуться с ним, пока они с Минхо обедали, и он с радостью познакомил их друг с другом, так как парни прежде никогда не встречались. В общем, именно с этого момента все и пошло под откос. Не то чтобы Сынмин это заметил, конечно. Не сразу. Потребовались недели, если не месяцы, прежде чем тошнотворное пятно из переменчивых чувств в его животе разрослось настолько, чтобы он смог распознать и идентифицировать это. Например, то, как Сынмин первым пригласил Хенджина на обед вместе с Минхо, так как хотел наверстать упущенное, а потом это сделал Минхо, потому что они встречались практически каждый день, а затем: «Извини, я уже пообещал Хенджин-и, что пойду в то место, которое тебе понравилось» — начали приходить такие сообщения. Сынмин никак не отреагировал, когда Минхо сам начал приглашать Хенджина на совместные обеды вместо Сынмина — последний был счастлив тому, что старшие, казалось, поладили, — но он отреагировал, когда это произошло крайний раз. Он также заметил, что рассказы Минхо о прошедшем дне были заполнены Хенджином, а не его учениками, заметил, что старший приходил домой без куртки или толстовки, в которой уходил утром, потому что «Хенджин-и забыл свою, ты можешь в это поверить?». Честно говоря, Сынмин мог в это поверить. Хенджин всегда был забывчивым, рассеянным и немного неуклюжим. Младший сотни раз приносил запасные карандаши, давал ему конспекты и делился своими закусками в былые времена. Черт, должно быть, он даже пару раз самолично давал Хенджину свой шарф или свитер. Минхо ведь делает то же самое, ничего особенного. Разве это не говорит о том, что Минхо заботливый и добрый, что Сынмин должен быть благодарен за то, что у него есть такой человек? Сначала все это казалось мелочами, а потом их стало слишком много, и теперь везде, куда бы Сынмин ни посмотрел, он натыкается на них. Это все его воображение, или это его воображение, что иногда разыгрывается. Сынмин не уверен. Однако он уверен, что его парень крайне увлечён его другом, и он не в силах этому помешать. Минхо совершенно по-особому относится к Хенджину, это проскальзывает и в его словах. Но гораздо более красноречивыми, чем слова, являются его глаза, когда он рассказывает о Хенджине, тем более, когда видит его вживую. Сынмин знает этот взгляд, потому что Минхо раньше смотрел так на него, но теперь это Хенджин. Может быть, Минхо тоже становится таким, когда говорит о Сынмине. Он думает, что просто не знает об этом, и родные глаза тоже время от времени вспыхивают, когда они наедине. Но они делают это каждый раз, когда появляется Хенджин. Сынмин видит, как Минхо ведет себя с Хенджином, а это значит, что сердце Сынмина медленно, но верно превращается в подушечку для иголок, в которую с каждым разом втыкаются все новые. Он до сих пор ни на что не намекал, потому что знает, что это бесполезно. Если бы он спросил, может быть, Минхо был бы честен с ним, а может быть, и нет. Сынмин не до конца уверен, так как они никогда прежде не были в такой ситуации. Но однажды они полюбили друг друга, и Сынмин хорошо знает эти признаки. Он был одержим этим. Он знал их наизусть. Он знает эту мягкую улыбку и тонкие морщинки вокруг глаз Минхо, тихий, но с придыханием смех и небольшой наклон его головы, когда он полностью очарован чем-то особенно восхитительным. Сынмин знает все это и сходит с ума каждый раз, когда Минхо вновь ведёт себя так. Но все это не связано с Сынмином, и в этом вся фишка? Конечно Сынмин тут ни при чем. С чего вообще? Кто такой Сынмин по сравнению с Хенджином? Что такое девяносто восемь процентов, если есть сто? Минхо нравится, что Сынмин высокий, но Хенджин выше. Не намного, но достаточно, чтобы Сынмин почувствовал себя бесконечно маленьким. Сынмин тоже стройный, его руки идеально подходят по размеру к маленьким рукам Минхо. Он мягче, что внешне, что внутренне, и он идеально сочетается с бешеной энергией Минхо, но Хенджин дополняет то, чего старшему, — и Сынмину тоже, — не хватает, а последний не может с этим конкурировать. Конечно, есть и другие вещи, и Сынмин заметил их все. Например, волосы Хенджина более мягкие, чем у Сынмина, а его голос приобретает такой милый тон, который у Сынмина едва слышен, когда он только что проснулся. Хенджин разбирается в искусстве и творчестве так же, как Минхо, в то время как Сынмин — нет, и он всегда грустил из-за этого, поэтому и думает, что из-за этого между ним и Минхо возникла эта пропасть. Сынмин не знает ничего о том, как передать свои чувства и эмоции с помощью движения тела или мазка кисти, но Минхо знает. Хенджин тоже. Сынмин думал, что то, что они с Минхо похожи, это хорошо — своего рода признак того, что Минхо принадлежал ему и что так и должно быть. Он думает, что все это время вел себя как полный дурак, потому что теперь он понимает, что их с Минхо отношения были лишь ступенью. Девяносто восемь процентов — это потрясающе, но это не сто процентов. Не хватает одной крошечной детали, одного маленького кусочка, который всегда мозолит глаза. Возможно, отсутствие у Сынмина интереса к искусству составляет большую часть этих двух процентов, или, может быть, два настолько похожих человека не могут уравновесить недостатки друг друга. Он не знает об этом, но он уверен, что знает о двух процентах. Когда Минхо возвращается домой той ночью с застывшим выражением лица и извиняющимся взглядом, Сынмин знает, что они подошли к концу. Минхо знает об этих двух процентах, которые есть у Хенджина и которых не хватает Сынмину, и он хочет их. Кому нужны девяносто восемь, когда все равно есть сто? Кто захочет Ким Сынмина, когда есть Хван Хенджин? — Сынмин-и, — это все, что говорит Минхо, и этого достаточно. Сынмин знает, что это конец, и что Минхо уже близок к тому, чтобы двигаться дальше, и, возможно, он уже сделал что-то, что только подтверждает то, насколько далеко позади он оставил Сынмина, их квартиру и жизнь, которую видел младший прямо перед собой. — Сынмин-и, — бормочет Минхо, и этого достаточно. Сынмин даже не может порадоваться за него, за человека, которого он любит, потому что он ненавидит себя и эту ситуацию, и Хван Хенджина, и любовь, и надежду, и все остальное, что привело его ко всему этому. Все, кроме Минхо. — Сынмин-и, — шепчет Минхо, и этого достаточно. Руки Сынмина покрываются холодным потом, когда старший тянется к ним. — Мне жаль. Ты этого не заслуживаешь. Я тебя не заслуживаю. Больше нет. — Но я хочу тебя, — отвечает Сынмин глупо, тихо, бесполезно. — Хен, я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — говорит Минхо, и сдавленный звук его голоса говорит Сынмину, что это правда. Просто любовь Минхо к Сынмину больше не имеет значения. Девяносто восемь процентов ничего не значат, когда где-то еще есть сто. — Я знаю, — говорит Сынмин, потому что он все это знает, и он думает, что Минхо тоже может это знать. — Мне жаль, — повторяет Минхо, неуверенно держась за холодные руки Сынмина. — Я поцеловал кое-кого. Сегодня. Ты не заслуживаешь такого человека. Мне так жаль, Сынмин-и. Мне тоже, думает Сынмин. Он больше не чувствует тепло чужих рук на своих собственных. Ему тоже жаль. Он вроде как знает, что будет чувствовать это еще очень долго. Он будет чувствовать это, пока Минхо и Хенджин вместе, счастливее, чем когда-либо, потому что сто процентов всегда лучше, чем девяносто восемь. Хенджину повезло больше, чем Сынмину — все очень просто. Теперь Хенджин будет счастливее. Точно так же, как и Сынмин думал про себя. Точно таким же, каким раньше был Сынмин.