союз в союзе.

газовая конфорка обрывочно трещит, а после вспыхивает синим пламенем, и антон ставит на плиту свистящий чайник. холодными вечерами — такими, как сегодня, — обязательно нужно пить горячий чай литрами, чтобы изнутри согревало. так бабушка учила. из гостиной, шаркая протёртыми тапочками по ламинату, выползает едва проснувшийся арсений, пытающийся на ощупь привести кавардак на голове в приличный вид. дневной сон он недолюбливает — просыпаться в поту никому не нравится, — но сегодня его вырубило не по-детски. видимо, перегруз на работе. шаст отвлекается, так и не засыпав заварку в чашку, и улыбается заботливо, словно близкий родственник — разве что по головке не гладит. хотя с арсом они не родня вовсе — друзья детства, с пелёнок, первых ушибов на противных советских качелях, дурацких игр в школе и ухлёстывания за самыми красивыми и кокетливыми девчонками в классе. — чего вскочил, соня? — по-доброму ухмыляется антон, доставая из скрипящего шкафчика вторую чашку — с ёжиками. — голова трещит, — бормочет арс в сложенные на лице руки. — сейчас, погоди. вылечим. чайник на плите возмущённо свистит, и шаст ловким движением заливает кипяток в кружки, секундой после ставя их на липкую скатерть стола и плюхаясь на табуретку, покрытую вязаной салфеткой. для антона в жизни остались две константы — чай, пусть и дешёвый, и арсений.  когда вокруг рушились чужие судьбы и из телевизора звучали девизы о лучшей жизни, которая вот-вот наступит и затмит счастьем каждого советского человека, антон медленно разлагался в типичной панельке, еле сводя концы с концами, а арсений — был рядом. когда мать приходила домой пьяная с очередным хмырём, наверняка поднимавшим на неё руку, антон запирался в своей комнате с хлипким замком и перечитывал любимые книги, в которых у всех всё всегда заканчивалось хорошо, а арсений — был рядом. когда металлический звон колоколов церквушки давил на уши, а удушающий запах сирени проникал под кожу, антон со всех ног бежал к мелководной речке, купаться и смывать с себя осадки тяжёлого и пыльного дня, а арсений — был рядом. арсений был рядом, когда антон набивал синяки, курил первую сигарету «беломора», украденную у деда, сбегал из дома жаркими летними ночами и пытался понравиться девочке с внешностью принцессы. арсений был рядом всегда. они росли, вместе с ними росли их истории, перелистывались желтоватые страницы, вокруг творился сущий ад, сжигающий своими пожарищами остатки надежды в головах народа, а антон с арсением пили чай на кухне, стараясь оставаться людьми в век всеобщей бессердечности и абсолютной покорности. вот и сейчас — арс отхлёбывает мутного цвета жидкость, морщась то ли от вкуса, то ли от обжигающей температуры, а шаст повторяет за ним, теребя пальцами свободной руки край истрепавшейся скатерти. антон в арсении замечает то, чего в сотнях советских людей не видел никогда, — мелодичный, переливающийся, не безжизненный голос; полные заинтересованности глаза, не стеклянные и не подчинённые кому-то; беспорядочные, запутанные, но правильные мысли. — шаст, ты любил когда-то? не так, чтоб хотелось только за жопу потрогать, а по-настоящему, — хрипит арс, прокашливаясь. антона вопрос в тупик не ставит. любви в союзе не учили и не учат — не выгодно, но шаст умеет отличать влечение от чувства выше, а потому думает про себя, что не испытывал его ни к кому, с кем когда-то пытался построить какие-никакие отношения. девчонки эти были сплошь искусственными, словно их на одном заводе делали, — строили из себя невесть кого, кокетничали направо и налево, даже фразами одинаковыми кидались — может, разговоры мамы с папой слышали, вот и понабрались. только всё это было ради замужества, очередной ячейки общества, свадьбы сразу после школы и беззаботной жизни в хрущёвке с тараканами и мигающими лампочками. антону такого добра никогда не хотелось. ни кольца на пальце, ни шампанского после загса и ржавой воды дома, ни совместного быта, ни ссор этих бесполезных. он своими глазами видел, до чего людей привычки доводят. его родители, может, и любили друг друга когда-то, в ранней юности, но чувство это жестоко затоптали, как коврик в прихожей, извращёнными советами и наставлениями, проговариваемыми родственниками по старой памяти.  чувство пропало, а привычка осталась. наверное, измены теперь тоже по привычке. кто там разберёт. — нет, арс, — прерывает молчание спустя, кажется, минуту, — не любил. разве что тебя, — добавляет зачем-то, не подумав, и тут же топит слова в остывающей бурде. — меня? — тот злым не выглядит, разве что ошарашенным слегка. — тебя. как друга, конечно! — зачем только ляпнул? хочется по лбу себя стукнуть. арсений умный, зараза, и догадливый. — врёшь, как дышишь, — с подозрительным прищуром и улыбкой разъезжающейся шепчет. конечно, антон врёт. закинутые на верхнюю полку воспоминания, так бережно хранимые долгие годы, кубарем катятся вниз и складываются теперь во что-то разборчивое и понятное. он помнит, как арсений на чердаке тогда уже разваливающегося деревенского домика закидывал руки за голову, пялился в голубой просвет между перетёртых в труху досок и ловил прерывистые солнечные лучи. тот был рядом — так близко, что можно было протянуть руку и коснуться кончиками пальцев, но антон боялся обжечься, словно о кипяточный чай, а потому лежал смиренно, едва дыша и проводя глазами сотни линий по слегка загорелой коже. в нём не было жадности и желания завоевывать сознание лучшего друга, но был осознаваемый трепет и понимание сокровенности этих сонных, тягучих дней, о которых шаст никому не рассказывал и воспоминания о которых запрятал подальше, забрасывая сверху мыслями о дружбе и ответственности.  в эту минуту они открываются одно за одним, но нельзя сравнить их с гноящимися ранами — скорее с маленькими подарочными коробочками, в каждой из которых таится пусть и небольшой, но очень приятный сюрприз, согревающий сердце. — вру, — без капли отрицания сознаётся антон, отодвигая опустевшую кружку в сторону. арс движение зеркалит, глядя в стол с полуулыбкой на губах. — знаешь, мне всегда казалось, что нет ничего важнее честности. это мы с тобой сидим тут и хотя бы пытаемся понимать, что мир медленно катится в бездну, пока по радио, — он выкручивает на полную громкость стоящего на столе приёмника и тут же уменьшает до нуля, — крутятся лозунги. я вроде никогда не говорил, но в тебе уровень этой самой честности запредельный. даже, может, не столько с людьми вокруг — все мы что-то скрываем, — но с самим собой. арсений глаза поднимает и смотрит в упор обезоруживающе, но не пытается казаться или притворяться — тоже выливает литры честности если не признаниями, то взглядом. обволакивает и сплетает аккуратные узелки. как тому удаётся быть настолько плавным и не сковывающим — антон не знает, но понимает сказанные слова, понимает расширенные зрачки, понимает эту чёртову полуулыбку. ничего на ветхой кухне не меняется — мерно перескакивают стрелки часов, радиоприемник чуть шипит, за окном валит мокрый снег; не меняются и антон с арсением. они только открывают в себе не новое, но давно забытое старое, что хранилось под замком и не пыталось рыпаться в сжимающихся руках. сколько бы в антоне ни было принятия, над ухом долгие годы назойливо звучали въевшиеся ценности, передаваемые из поколения в поколение и почему-то для многих даже не подвергавшиеся сомнению. тот волей-неволей впитывал их, как губка, хоть и пытался сопротивляться. но, к сожалению, невозможно найти даже в самом стойком и непоколебимом человеке такой объём сил, чтобы его хватило на противостояние настолько громадному давлению извне. вот и антон в себе не нашёл. кажется, все ледяные-горячие чувства придётся теперь растапливать потихоньку, снимать морозную корочку и отогревать их в ладошках, выдыхая тёплым воздухом. — арс, мне кажется, ты переоцениваешь мои… способности, — он чуть затихает, — разве это всё… разве это… правильно?  антон слово это не любит. его на каждом уроке повторяли противные учительницы с намалёванными губами, мать после школьных собраний и молодые вожатые в пионерлагере, которые сами еще ничего в жизни не смыслили и ничего в ней не имели.  антон слово это не любит, но другого, увы, не нашлось. у арсения улыбка не спадает, но понижается тон голоса, в конце концов переходя на шёпот: — а что вообще правильно, шаст? мы с тобой, кажется, ничего правильного никогда и не делали, — он смеётся тихонько и продолжает: — многое можно контролировать, но чувства ведь вне этой категории. такие чувства.  весь этот сумбурный диалог похож на разжевывание и без того мелко протёртой каши, но антон осознаёт, что это скорее необходимость, чем прихоть. чтобы не наломать дров, чтобы запихать розовые очки куда подальше, чтобы не сделать чего лишнего вне стен родной квартиры.  наверное, тюремные условия содержания должны на любовь давить и её сокрушать, но она хорошенько оберегается слоями великой заботы. — покурим? — произнёс в нависшей тишине арсений, сжимая в руке пачку беломора — сплошной табак, дешёвый и горький.  антон лишь кивнул, а после, поднявшись с табуретки, спиной запрыгнул на подоконник со сползающей краской, тут же прислоняясь к холодному стеклу. арс бёдрами опёрся о кухонную столешницу, выуживая из картона две папиросы. сам вставил одну между зубов шаста и, взяв со стола спички, чиркнул, окрашивая кончик в оранжевый. свою обхватил губами и повторил действие, тут же затягиваясь прогоревшим воздухом. может, арсений пытается выжечь в себе неугодное, но антон в этом сомневается — тот не был человеком, мыслящим полярно и категорично. арс умеет размышлять, не скатываясь в осуждение или злобу. — арс? — м? — а что теперь? вопрос, конечно, по-детски глупый и наивный даже, но арсений не насмехается — понимает, что ни для кого из них происходящее не легко. — ничего. для внешнего мира мы такие же. лучшие друзья детства, — он тоскливо ухмыляется, — а дома… дома я хочу узнавать тебя с другой стороны. это всё жутко странно и пока непривычно, но, шаст… — затягивается глубоко, — я тоже видел это в себе. видел и отрицал. долго. а потом случайно заметил, как ты смотришь — ты думал, что я сплю, но у меня тогда мыслей рой был, не мог уснуть. и… — я понял, арс, — перебивает, потому что ещё чуть-чуть и лицо станет похоже на переспелый помидор. антон до сих пор ту ночь помнит — арсений пришёл уставший и, несмотря на договоренность в ту ночёвку поиграть в карты, завалился спать, не накинув хоть какую-нибудь одежду после пятиминутного душа. им лет по шестнадцать было, кажется. у шаста глаза сами бегали по оголённому телу, но больше всё-таки по лицу — оно было непривычно расслабленное, с бледно-розовыми губами и россыпью родинок. даже в тот момент он пытался сопротивляться сам себе — в голове набатом звучали чужие, родительские мысли о том, что гулять с девчонками нужно, им нужно цветы дарить и дёргать за косички, а не проводить большую часть дней в году с лучшим другом, отмахиваясь от предложений потанцевать на местной дискотеке с разукрашенной фифочкой. арсений вдруг от столешницы лёгким движением отталкивается и в два шага оказывается между разведённых ног, секундой позже вынимая у шаста сигарету, чтобы затянуться самому, а после несмело прижаться к прохладным губам, разделяя на двоих эту кухню, этот дым и эту судьбу-поганку. арсений всегда был рядом, и антон думает теперь, что ближе уже просто некуда.