Проволока

Бессонные одинокие ночи для Юры уже не новы. Потому что ночи, в которых он благополучно улетает в царство Морфея, в последнее время можно посчитать по пальцам одной руки. Или не одной… Юра озадаченно хмурится, разглядывая свои же пальцы. Три, пять… Десять? В глазах неумолимо двоится. Всё тело трясёт так, будто Юра беспробудно бухал по меньшей мере месяц. Собственно, почти так оно и было. Юра ненормальный, он сам это знает, но едва ли кому-то есть до этого дело. Юра скупает все таблетки, которые можно, и ловит желанное спокойствие только под их действием. Он уже не читает названия, уже не помнит, что выпил, уже не отличает легкое курево от успокоительного. Дрожь. Словно по телу бьют кошкой-семихвосткой — той самой, которую он видел в детской книжке про пиратов, или нагайкой — той самой, которую держал в руках отец. Ещё страшнее от того, что он знает, что так надо. Так правильно. Давай, бей, размажь лицом по асфальту, так правильно. Потому что Юра жалок. Взрослый мужик, мент, который работает под прикрытием и без страха залезает в сердца бандитских группировок, а потом вырезает эти сердца, каждую ночь валяется на ледяном полу своей, но будто чужой, квартиры и боится вздрогнуть.

Я обмотаюсь колючей проволокой.

Здесь так холодно…

Здесь так холодно…

Он неправильный. Он должен понести наказание. Его вообще к людям пускать нельзя, он на окружающих дурное влияние оказывает. В последнее время Юра начал носить перчатки. Коллеги смеются, подстёбывая его — что, холодно что ли стало в мае месяце? Смирнов криво улыбается и отшучивается — тоже криво, впрочем, как и всегда. Но перчаток он не снимает. Под перчатками он жалкий настоящий. Под перчатками кроются свои же укусы, едва заживающие раны, сломанные ногти. Потому что однажды Юра замечает, что в принципе, физическая боль успешно перекрывает ментальную. Юра раздирает на себе кожу, зубами оставляет глубокие укусы. Пожалуй, он мог бы быть хорошим вампиром — клыки у него особенно острые. Юра один.

Я не могу быть один…

Но это тоже есть лекарство, хоть и не менее сомнительное. Смирнова знают в каждом казино и удивляются, когда он не заявляется за полночь, как обычно. В чёрной блестящей рубашке, с щегольским галстуком и улыбкой до ушей. Не заявляется, чтобы снова не оставить там все свои деньги и под утро уйти с бутылкой дешёвого коньяка. Мешать таблетки с алкоголем, бессонницей и отсутствием еды в желудке — плохая идея, но Юра привык.

Я задыхаюсь и я голоден.

Всё так дорого…

Всё так дорого…

На дворе такие времена, что деньги лежат под ногами, так что работая в полиции днём, ночью Смирнов учится эти деньги поднимать. По крайней мере, так он думает. Действительно, не может же он просиживать ночи напролёт в казино только из-за того, что боится возвращаться в тёмную квартиру, так и не ставшую ему домом? Не может же он, в конце концов, боятся тёмного силуэта в том углу кухни? Силуэта, так похожего на отца. «Ты не должен» «Не смей» «Ты позор, а не сын» «Мало того, что ссыкло, так ещё и пидор? Да таких расстреливать надо!» Юра рвёт волосы на голове и прячет лицо в согнутые коленки.

Покажи мне, как жить

С грехом внутри…

«Ну давай, покажи мне, как жить» — смеётся кто-то в отделе, кажется Гром. — «Новое время, поймать свой шанс? Так научи меня".

Я не могу быть один

Среди жадности и лжи…

Смирнов привычно отшучивается и быстрым движением достаёт из карманов любимые беретты. Он выглядит расслабленным, когда крутит их на худых пальцах. Однако в перчатках это делать сложнее, так что курилка взрывается громким хохотом, когда один из пистолетов со звонким стуком падает на землю. Юра смеётся с ними и суёт одну руку в карман, отчаянно теребя какую-то нитку в нём, чтобы успокоиться. Он совершил ошибку. Он накажет себя за неё. Теперь Юра ошалело разглядывает измазанные кровью руки с десятью пальцами на каждой и проклинает свою неправильность, свои беды с башкой. Есть же голова на плечах, так почему… Юра падает обратно на диван. А где ж голова? А нет её. Вот почему она болела? Потому что вздулась. А если вздулась, значит лёгкая и пустая, значит сквозняк из настежь открытого окна легко унесёт его порывом ветра… Звучит до смешного логично. Выглянет кто-нибудь, выйдет покурить и увидит: вон, голова Юрки Смирнова летает. Но как же он всё видит? Если голова улетела, то и глаза с ней… Так как же… С кухни доносится стук. Будто шаг кого-то в тяжёлых ботинках. Юра подбирается и дрожащей рукой хватает любимый итальянский пистолет. — Опять херней маешься вместо дела? Выстрел. Банка с огурцами, подаренная четой Прокопенко, разбивается мелкими осколками. — Ничуть не изменился. Мне стыдно, что ты мой сын. Три выстрела подряд. Юра не понимает, зачем это делает. Потому что знает, что это не отец. Отец давно мёртв, его здесь не может быть… Дыхание перехватывает, Юра кашляет, пытаясь поймать кислород. Это тяжёлая рука легла на горло и сжала. Пятнадцатый патрон вылетает впустую. Юра хватается за голову. Это не отец. Это он сам. Зачем он такой неправильный? Почему не получается быть нормальным? Юра обдирает кожу, обматываясь колючей проволокой. В отделе он чаще поправляет перчатки и более нервно качает ногой, пока сидит над очередным делом. Почему он так измывается над собой? Ответ приходит тут же. Потому что ссыкло, потому что ненормальный, потому что трусит, потому что не мужик вообще. Ни семьи, ни детей… Ничего. Семья. Юра вскакивает на постели, вспоминая о семье. Кажется, даже тяжёлая рука отпускает его, а силуэт отступает обратно во тьму, хоть и не пропадает окончательно. Семья. Юра вскакивает и в панике собирает какие-то вещи, едва замечая, какие. На себе он по-прежнему чувствует тяжёлый осуждающий взгляд с кухни. К чёрту. У него есть семья. Оглушительный хлопок дверью служит кнопкой экстренного включения мозгов. Скорее. Если накроет в дороге, будет хуже. Скорее.

***

Гром едва ли не падает, когда слышит сначала три вежливых стука, а потом бешеный поток тех же стуков, будто кто-то решил вступить в неравный бой с дверью. Три стука. Юра. — Ровно три часа ночи, точный, как немцы. — Усмехается Гром про себя и, проверив, спит ли Игорь, идёт открывать дверь. И чуть только Костя распахивает дверь, готовясь к шквалу пьяных рассказов о прошедшей ночи, как на него падает Юрино тело. Юра растрепанный, с кровавыми разводами на руках и глазами на мокром месте. Он отчаянно жмётся, прячась в Костиных объятиях, и частит шёпотом что-то про проволоки, страхи и собственную ничтожность. Грому едва удаётся уговорить его отлипнуть на секунду, чтобы запереть дверь. Юра дрожит и слов не может связать. Костя осторожно берёт Юрино лицо в ладони и поворачивает к себе, прислоняясь лбом к чужому лбу. — Тише. Всё хорошо. Успокойся. Но Смирнов не успокаивается. Поэтому Гром молча всматривается в чужие огромные зрачки и тащит его в ванную промывать желудок. Юру выворачивает долго и мучительно. Юра снова пытается ногтями расцарапать себе кожу, поэтому Гром стягивает ему запястья какой-то тряпкой и настойчиво наклоняет над унитазом, придерживая на затылке мокрые патлы. Минут через сорок Юра успокаивается. По крайней мере, он перестаёт безостановочно выблевывать содержимое пустого желудка и отчаянно причитать в перерывах. Гром заглядывает в лицо покачивающегося Юры и аккуратно обнимает за плечи. Поднимает и подводит к ванной, помогает раздеться и велит вымыться. Сам же оставляет его: уходит за стаканом воды, перекисью и одеждой. Юра дышит спокойнее. Прохладная вода успокаивает, хоть и щиплет нещадно на свежих ранках. Юра всё ещё пребывает в какой-то прострации, когда Костя, сидя на полу в ванной заклеивает эти самые ранки. — …Юр? Смирнов поднимает на Грома уже более осмысленный взгляд. Какого чёрта? Он почти не помнит прошедший вечер и растерянно глядит в обеспокоенные глаза Кости. Тот качает головой, выдыхает и пересказывает ему всё, что случилось.

***

Квартиру заливает светом утреннее солнце, а чужая кухня совсем не пугает. Раны на руках давно излечены и сцелованы, голова напоминает о ночи гудящей болью. Костя глядит в окно, попивая чая из гранёного стакана. Юра сидит, оперевшись локтями на стол. К семи утра он окончательно приходит в себя. Хорошо, что сегодня выходной. Гром устало трёт глаза, ставит стакан в раковину и потягивается. Юра вскакивает и неуверенно мнётся на месте. Уйти? Обратно в страшную холодную квартиру? Смирнов вздрагивает. Костя, будто прочитав его мысли, жестко обрывает: — Даже не думай. Я разложу тебе постель, ты никуда не пойдёшь. Потом колеблется и всё-таки обнимает Юру, зарываясь рукой во влажных волосах. — Всё хорошо. Я рядом. Засыпая под мелодию дыхания Грома, Юра думает, что быть неправильным иногда не так плохо. И любовь правда лечит лучше проволоки.