Жить

Поэтому я с облегчением откладывал встречу с Агатой, чтобы продлить призрачное существование ее выдуманных миров — на день, и еще на день. И еще. Так прошло восемнадцать дней. Я их подсчитывал, по утрам оставляя зарубки острием ножа на руке, чтобы просыпаться было не так мучительно — нет лучшего средства от душевной боли, чем простая, понятная, очень легко выносимая физическая боль... Друзья теперь говорят, я в эти дни отлично держался. М.Фрай, «Так берегись»

— Твой повар сегодня в ударе, — я блаженно зажмурился, раскатывая на языке послевкусие солоноватого крема, которым начинили на кухне Иафаха крошечные воздушные пирожные. — Должна же от моей должности быть хоть какая-то польза... — философски пожал плечами Шурф. И, видимо угадав мои скептические мысли, добавил: — Для меня самого, я имею в виду. — И некоторых друзей, слишком наглых, чтобы даже ты мог выставить их вон, — покивал я. И потянулся за стаканом, в который Шурф как раз долил темного, густого, сладковато-терпкого вина из почти ополовиненной уже бутылки. Сделал глоток, в очередной раз сказал себе, что я чрезвычайно везучий — это ж надо было втереться в доверие к самому Великому Магистру, имеющему доступ к лучшим винным погребам государства и Мира! — и вдруг спохватился. Обычно на подобные мои заявления Лонли-Локли вздыхает, мысленно (я уверен) закатывает глаза и обстоятельно объясняет мне, что не имеет ни малейшего желания выставлять меня вон и вообще находит некое неизъяснимое удовольствие в моем обществе. И что, и где? Я хотел уже было выдать возмущенную тираду о чрезвычайной ценности себя любимого для окружающих, но посмотрел на своего друга — и понял, что все пропало. Вот так даже не в минуту, в долю секунды осознал, что доигрался. Пожил, значит, на свете сорок с хвостиком лет — и хватит, и довольно. Потому что сейчас Лонли-Локли меня все-таки убьет, такой внезапной яростью вдруг вспыхнул его взгляд. Но секунды шли, а мое сердце и не думало останавливаться, напротив, колотилось втрое быстрее обычного, да и дыхания, которое я от ужаса и неожиданности задержал, мне стало ощутимо не хватать. И я решился: осторожно, тихонечко вдохнул. Шурф, впрочем, услышал даже этот едва уловимый звук и наконец отвел от меня взгляд. Ну как отвел — просто переместил с лица на стакан в моей руке. То есть, конечно, не на него, а на оголившееся из-под задравшегося рукава предплечье. Дырку в небе над чересчур свободной одеждой этого Мира. — Что это, Макс? — спросил он каким-то бесцветным, пустым голосом. Знай я его немножко хуже, решил бы, что ответ его совершенно не интересует. Но увы, за годы нашего знакомства я успел изучить его слишком хорошо, чтобы тешить себя подобными иллюзиями. И все же не попытаться я не мог. — Что «это»? — я пристроил стакан на колено, отсекая его от его взгляда столом. Вместо ответа Лонли-Локли коротко мотнул головой и требовательно протянул руку. И я смирился, а что мне оставалось. Вздохнул, отставил злополучный стакан и положил левую ладонь на стол. На большее смелости все-таки не хватило. Он взял меня за запястье так бережно, словно боялся ненароком раздавить в пальцах. Перевернул внутренней стороной вверх, осторожно сдвинул ткань рукава к локтю. Спустя несколько секунд я обнаружил, что успел когда-то зажмуриться, и теперь пришлось совершить титаническое усилие, чтобы открыть глаза обратно. Он держал свои пальцы над моим предплечьем, буквально в сантиметре, и как будто не мог заставить себя прикоснуться к коже. Под его взглядом, медленно скользящим от кисти к локтю, я вдруг отчетливо ощутил саднящую боль от каждого пореза, словно оставлял каждую из этих зарубок не по очереди, а одновременно, причем не далее чем пару минут назад. Еще немного — и, я уверен, они начали бы кровоточить заново. — Шурф... — я думал, что стоит мне начать говорить, и слова как обычно сами придут на язык, но кажется, это был не тот случай. Не то что мысли, даже звуки вылетели из моей головы, просто закончившись на имени моего друга. — Восемнадцать, — наконец произнес он, когда я уже решил, что мы вовек будем сидеть нелепой скульптурной группой, моя рука в его руке, разделенные столом и узкой высокой бутылкой. Я дернул плечом. Один, восемнадцать, двести сорок четыре — какая, в сущности, разница. — Так больно? — он поднял наконец глаза, и меня поразило то, как изменилось их выражение: не едва сдерживаемый гнев, не готовая уничтожить все вокруг хищная ярость, а мука сродни той, что я когда-то видел на картинах на религиозные сюжеты. И я ответил честно — выдохнул, словно все эти восемнадцать дней носил в себе единственное слово: — Недостаточно. Я был уверен, что мне не понадобится объяснять вслух: недостаточно больно именно физически, эти царапины не могут перекрыть того настоящего ужаса, что клубится и щетинится горячими осколками у меня внутри. Он представлялся мне сгустком багрового дыма, медленно вращающимся где-то между горлом и животом и выстреливающим острыми колкими протуберанцами то в одну, то в другую сторону. А в следующую секунду я взвыл от боли, мгновенно осознав, что «недостаточно» — это гораздо лучше, чем «чересчур». Я машинально попытался отнять руку у пленившего ее мучителя, но не тут-то было. Бережная хватка на запястье когда-то успела стать стальной, а пальцы, застывшие над кожей, наконец на нее опустились, прошивая каждую жилку, каждый мельчайший нерв огненными сгустками, не давая передышки, не разрешая отвлечься, заполняя обжигающей резью все пресловутое внутреннее пространство, в котором у меня, бедняжечки, теоретически находится ах какое тонкое душевное устройство. Кажется, я орал. Сначала крыл моего истязателя всеми известными мне выражениями из множества Миров, потом просто кричал, не заботясь о том, что мои вопли наверняка разносились по всему Иафаху, пугая до полуобморока послушников и наполняя трепетом старших магистров. Мне показалось, что это длилось часы, дни, дюжину вечных вечностей, что я успел охрипнуть и разучиться звучать в принципе, но когда ясное сознание наконец вернулось ко мне, то обнаружил себя скулящим на одной высокой ноте, скорчившимся в кресле, баюкающим по ощущениям выжженную заживо, а на самом деле никуда не девшуюся — я успел это заметить сквозь застилавшую глаза мутную влагу — руку. На то, чтобы уговорить себя развернуться из отчаянно неудобной позы, пришлось потратить не меньше нескольких минут, а когда я все же выпутался из собственных ног, осторожно спустив их на пол, и покрутил головой, скорее убеждаясь, что она у меня все еще есть, чем просто разминая шею, оказалось, что кабинет пуст. Впрочем, Шурф появился спустя всего пару секунд, я даже не успел додумать мысль о том, что надо бы послать ему Зов и выяснить, какого, мягко говоря, хрена он вытворяет. Великий Магистр был без тюрбана, даже без обычно стягивающей его волосы ленты. По темным отяжелевшим прядям скатывалась вода, уже успев насквозь промочить мантию на плечах и подбираясь к локтям. Зрелище это настолько меня озадачило, что я даже забыл на некоторое время об уже готовившемся сорваться с моих губ вопросе и просто рассматривал своего друга все то время, пока он доставал еще одну бутылку, откупоривал ее, наливал полный стакан — кажется, бомборокки — и опрокидывал его в себя залпом. — Прости, — наконец глухо выговорил он, глядя куда-то мимо меня. — Мои действия были недопустимы, и мне остается только надеяться, что ты примешь мои извинения. Я пошарил в кармане, доставая сигареты, взял себе одну и протянул ему пачку. Закурил, открыл уже рот, чтобы подробно изложить, что с друзьями обычно не поступают так, как только что поступил Шурф, и вдруг понял, что если скажу это, то солгу. — На самом деле это была очень действенная встряска, — негромко произнес я. — И очень нужная, спасибо. Ты крайне доходчиво напомнил, что на самом деле больше всего я люблю жить, и вся эта игра в лечение душевной боли болью физической в моем случае — фиглярство и самообман. А я предпочитаю жить без иллюзий, во всяком случае, в подобных случаях. — И все же мне нужно было выбрать иной метод. — Знаешь, — я невесело усмехнулся. — Кажется, теперь я начинаю припоминать, что более мягкие методы на мне уже испробовали — и ты, и Джуффин, и еще целая куча сочувствующего народа. Но до меня всегда долго доходит, тебе ли не знать. Зато теперь наконец точно... дошло, — я машинально потер пострадавшую руку, хотя она уже совершенно не болела. Лонли-Локли досадливо качнул головой, увидев этот жест, и шагнул ближе. — Позволишь мне посмотреть? — Все уже в порядке, — но свою многострадальную конечность я ему храбро протянул, даже улыбнулся, чтобы он не подумал, будто я начал его бояться. И все же вздрогнул, когда он снова сдвинул рукав к локтю — пальцы у него были совершенно ледяные. — Видишь, все нормально, не о чем пере... что ты... Шурф?.. Мне показалось, что он наклонился, чтобы лучше рассмотреть оставшиеся на местах порезов ссадины, но вдруг ощутил касание губ у самого запястья, и замер, пораженный этим куда глубже и качественнее, чем давешним растекавшимся по нервам жидким огнем. Лонли-Локли тем временем отодвинулся на пару миллиметров, но только для того, чтобы через мгновение поцеловать следующую из восемнадцати зарубок. И следующую. И еще одну. Пальцы холодили мой локоть сквозь рукав, капли стекали по волосам и по руке, повисая на костяшках пальцев и срываясь на безупречно отполированный узорчатый паркет. Я, застыв, будто меня заворожили, следил, как под поцелуями и теплым дыханием разглаживается кожа, бледнеют один за другим порезы, затягиваются царапины. Чувствовал, как с каждым касанием в меня словно возвращается утраченная было память о том, что моя жизнь — бесконечно радостное занятие, ликующее победительное торжествование, непрекращающееся утверждение бытия. Прежде всего — своего собственного. Шурф выпрямился, только вылечив последнюю, самую бледную из зарубок. — Ни одна тысяча недоосуществленных чужих миров этого не стоит, — тихо проговорил он, оправляя совершенно промокший рукав и отпуская мою руку. Мне казалось, что после каждого его слова стоит полновесная, неотменяемая точка. Я кивнул, совершенно с ним согласный, и уже сам ухватил его за холодные пальцы, не давая отойти. И кстати, пил он не бомборокки, а осский аш. Только понял я это лишь тогда, когда наконец его поцеловал.