Патология

      — Скажи, что ты всё ещё мне доверяешь… подними руки.       Без всяких условностей и видимых причинно-следственных связей, Володя поднимает руки и наблюдает за тем, как Поэт цепляет его футболку и тянет вверх. Он оголяет сначала его живот. Потом — грудь. Ещё немного и будут видны края выпирающих ключиц.       Это тело — его тело — будто принадлежит и не ему вовсе. Без всяких оговорённых желаний, без приглашения, Поэт ведёт своими пальцами по его коже, очерчивая самые широкие шрамы.       Пока Поэт изучает и любуется, Володя задаёт вопрос. Ещё один среди прочих, звучащих неприятным «зачем ты пришёл?», зачем ты это делаешь или зачем весь мир делает то, что он делает. Зачем, ошибаясь, он не пытается ничего изменить.       (Себе ответь.)       Володе хочется устало закрыть лицо руками, но Поэт стягивает с него футболку и руки остаются над головой, запутанные в этой ткани. У самых локтей. До жути неудобно и только больше его раздражает.       А Поэт идёт дальше.       Прежде чем открыть книгу и погрузиться в её изучение, он всегда оглаживает корешки. Проверят плотность бумаги. Проверяет качество чернил. У хороших книг, если провести по тексту пальцем, не будет видно разводов — на подушечке не останется краски.       Качество всегда говорит само за себя.       Если представить володино тело, как книгу, то на переплёте будет вырезано название, очевидное для них — подразделение рубцов. Наглядное пособие того, как не нужно обращаться со своим телом.       Внизу грудной большой мышцы у него пролегает шрам, вровень идущий с остальной кожей. Если вести по нему пальцем (что Поэт и делает, господибоже, пожалуйста, прекрати), то можно почувствовать исключительную гладкость кожи.       Эта часть страниц книги точно была бы глянцевой. Она была бы чуть темнее других страниц, и к ней бы хотелось прижаться пальцами.       (Попробуй.)       — Не нужно так стискивать зубы, — просит Поэт. Он замечает всё, но обращает внимание лишь на то, что считает нужным. Он видит, что их бездействие ведёт к тому, что люди до сих пор пропадают из больниц, но внимание обращает лишь на сны.       (Так не нравится их смотреть? Так не спи.)       А в пособии было бы написано: эти рубцы, не выделяющиеся ничем, помимо цвета, называются нормотрофическими. Он правильно наносил себе увечья, Поэт. На профессиональном, мать его, уровне. Это тело не нужно читать, не нужно пытаться пальцами стереть эти шрамы.       Качество их говорит само за себя: примерно через год, на этом месте, где Поэт касается его сейчас, произойдёт изменение. Рубец станет плотным и бледным. Это объясняется на уроках анатомии избыточным натяжением и малым количеством сосудов в месте ранения.       Это значит лишь то, что шрамы останутся на этом теле навсегда.       То, что появляется не от ранений — атрофические рубцы, их ещё называют западающими. Они находятся ниже уровня остальной поверхности кожи. И сколько Поэт их не ищет, он ничего не находит. Сколько Поэт не пытается — Володя говорит ему остановиться.       Он задаёт ещё один вопрос. Он угрожающе порыкивает: «если ты продолжишь отмалчиваться — то лучше тебе уйти».       — Ты не хочешь, чтобы я уходил. По крайней мере — именно это тебе и снится. Ткань футболки трещит и летит на пол. Володя расправляет плечи. На его руках тоже есть шрамы. Эти множественные гипертрофические рубцы. Они возвышаются. Они входят в группу патологических рубцов.       В эту группу бы идеально вписались и их отношения.       Володя сам оттесняет его к стене, в праведном возмущении, какого чёрта вообще с порога снимать с него одежду и говорить о каком-то блядском доверии. В лицо бы прорычать, что ничего нет, а после отпустить. Володя плечи Поэта не сжимает, рукой в стену упирается только, и не видит ни испуга, ни желания отстраниться.       Пальцы Поэта всё равно пробегаются бегло по остальным шрамам. Ниже ключиц, под рёбрами, он гладит его бока. И вот оно — резинка спортивных штанов.       — Ты не ответил на мой вопрос, зачем мне отвечать на твои? — Поэт смотрит в глаза. Главное не обмануться. Владимир, может, и доверяет ему, и показывает это жестами, но важнее знать то, что он понимает отдельные части их отношений. — Ты ведь знаешь, что можешь меня остановить в любой момент? Что то, что я делаю — мы желаем оба.       Доверие — это хрупкая вещь. И только у Кризалиса оно растягивается и болит, но никак не разбивается, как и положено вещам настолько тонким и опасным. Он мог бы выставить его за дверь, за всё то, что Поэт ему говорил и делал, но он выбирает послушание, такое же патологическое, как и большинство шрамов на его коже. И Поэту совсем немного хочется этим воспользоваться, одной лишь крепкой хваткой на плече поставить Кризалиса на колени. Слышать его рычание, видеть эти метания, но точно знать, что зверь внутри него не станет рыпаться, даже если Поэт перекроет ему воздух.       Володя отводит взгляд и отступает на шаг.       Быть перед кем-то настолько зависимым — сложно. Ещё сложнее от понимания, что собственные мысли не скрыты от чужих глаз, а вот он сам, смотря на Поэта, не видит и не понимает ничего.       Эхом отдаются шаги, то, как он обычно уходит, как возвращается. У них была простая договорённость: помогать друг другу, когда становится плохо. Володя нарушил эту договорённость своей головой. Своими мыслями о том, что между ними могло быть и что-то большее этих, так называемых, сессий.       Скрывать это было просто, пока эта дама, сбежавшая из викторианской эпохи, не поместила его в идеальную иллюзию быта. В жизнь, которой и не было у него никогда. И эти сны, с этим выдуманным сюжетом, продолжают его преследовать. На каждом шагу полудрёмы: на диване, на кровати, в поезде метро. В Зазеркалье, на базе, в клетке, в подвале и за рулём чужой машины.       Где бы это не происходило.       Он видел Поэта, пересекался с ним, и ни одним словом не обмолвился. Регулярные встречи в прошлом стали регулярными стычками в настоящем. И была ли это случайность или связь, тянущая их друг к другу, он не знал. Да и, признаться, знать не особо тянуло. Он уже представлял, что на это скажет Поэт. Как он усмехнётся, переспросив, о какой связи идёт речь? Уж не думает ли он, случаем, что между ними — что-то особенное? Не обязательно иметь тысячи других людей вокруг, чтобы обесценить одного.       — Я тебе не доверяю, — Кризалис говорит об этом, как о болезни. Тяжёлой и неизлечимой. Люди, говорящие о том, что больны последней стадией рака — они имеют ту же интонацию голоса. Тот же тембр. Тот же звук.       Поэту необходимо держать кого-то крепкой хваткой, потому что без этого он сам не свой. Володе нужно ощущать крепкую хватку, чтобы не вредить ни себе, ни другим. Чтобы рычание в голове стало тише, чтобы пальцы не тянулись к коже, желая соскрябать её под ногти и выпустить изнутри то живое, что там есть.       — Я не помню у тебя этих шрамов, — с видом исследователя, Поэт ведёт по новым ранам пальцами. Уже затянувшимся, но таким ярким. По цвету рубца, если знать все стадии, можно просчитать, когда примерно травма случилась. Было ли это на днях или месяца три назад. — Может быть, если бы ты читал мои мысли, ты бы доверял мне больше? Или выставил бы меня за дверь.       Поэт играет. Его глаза горят азартом, но он сдерживает себя хорошо. Ведёт ладонью по груди Володи и отталкивает от себя мягко.       — Разбирательства у стены, я так понимаю, закончены?       — Зачем ты пришёл?       Вопросом на вопрос. Как и всегда.       Доходит до того, что Поэт молча разворачивается и идёт в спальню. По пути он не снимает с себя одежду, как можно было бы предположить. Он, вооруженный обычно словами, усаживается на кровать в полнейшей тишине и жестом указывает Володе сесть рядом.       — Когда тебя начали преследовать кошмары, я закрывал на это глаза. Кошмары снятся всем — ничего удивительного. Их становилось меньше, и это был прогресс. Но другие твои сны. Я и не знаю, что о них думать. Навязали тебе эту картину или выудили из глубины сознания — мне всё равно. Но эти сны теперь преследуют не одного тебя. Я вижу их вместе с тобой.       — Ты всё видел, — Володе нечего удивляться. Но отчего-то это понимание его сейчас пугает. Как обухом по голове. Даже бессознательное оказывается для другого человека открытой книгой. Поэт читает его, видит его, а сам о себе говорит лишь отрывками.       Даже имя своё вслух не произносит, хотя это единственное малое, что знает только Володя — и больше никто. Это то, что могло их связывать доверием и крепкими отношениями. Это то малое, что было особенным, и что Поэт самолично у них забрал. И теперь он приходит и ждёт взаимности. Теперь он сидит на его кровати, и пальцы сжимает и разжимает.       — И да, и нет. Ты хочешь простого ответа, но таких ответов не существует. Я пришёл, потому что хотел прийти и потому что ты в этом нуждался.       — А ты, значит, не нуждался? — Володя прав. Признаваться в этом тяжело, но если и существуют крепкие связи, то они всегда двусторонние. Не бывает так, что ты чувствуешь человека всем своим нутром, а он и знать тебя не знает. Или не хочет знать.       — Ты ведь видишь, что я пришёл сам.       Володе смешно: именно этот ответ Поэт считает прямым? Некоторые люди полагают, что если ответить, что всё очевидно, то всё действительно станет понятно. Это ведь так очевидно, что электроны, двигающиеся по орбите вокруг ядра, выглядят, как и планеты, двигающиеся по орбите вокруг Солнца.       О, движений планет. Работа атома. Это так очевидно.       Теперь всё ясно.       Володя чешет руку у запястья. Там уже образуется красное пятно. Ещё немного — и будут видны кровоподтёки. Самые широкие шрамы Кризалис нанёс себе сам — такая его некрасивая правда.       Поэт руку его накрывает своей. И говорит прямо:       — Я могу помочь.       То, что скребёт изнутри — это совсем не горе или печаль. Это не то, что снедает, это только то, что желает выбраться наружу. Смешивая строгость и нежность в одном тоне, Поэт говорит: «сиди».       — Смотри на меня, — он поднимается. Володе приходится голову поднять, чтобы сохранять зрительный контакт.       — Я не думаю, что сейчас мне это поможет.       В его голове какое-то проходное поле, через которое люди пересекают границы. Они проходят мимо рёберных клеток, слышат рычание и не оборачиваются, следуют дальше. А ему приходится себя держать, ведь если он не справится, повторится то, что было тогда в подвале. Пострадают люди. Пострадает он сам.       — У тебя одна голова, а ты сунулся без всякого плана в то место, зная, насколько там опасно. Из одного подвала угодил в другой. А теперь мучаешься кошмарами. Поэту хочется показать превосходство над всеми теми, кто лезет Кризалису в голову. Хочется сказать: «никто не знает его так, как знаю я». Так было всегда и остаётся теперь, несмотря на ту стену недопонимания, что они сами выстроили друг перед другом. Кирпич за кирпичиком. День изо дня.       «Так вот, что для тебя кошмары?»       Самая простая и счастливая жизнь. Всё то, что Володе кажется идеальным.       — Кошмары — это пробуждение после таких снов. Не знаю, что с тобой там сделали, но я чувствую тебя гораздо лучше. И чувствую твою тоску по утрам. Чувствую твою злость. Люди слышат твой голос, а я слышу, как ты рычишь, пытаясь загнать себя обратно в клетку. Ты думаешь, что ты опасен и стараешься доказать себе обратное, рискуешь собой, чтобы избавиться от чувства вины. Ты боишься снова потерять контроль.       Ты не доверяешь себе, Кризалис, говорит Поэт. Но что хуже:       — Ты не доверяешь мне.       А на основании чего? Володя смотрит поверх чужой головы, будто если не смотреть в глаза, то человек развеется, как морок.       — Не доверяю, — Володя качает головой. — И не думаю, что сейчас ты в состоянии помочь.       Это было важно. Это было горячо. Так необходимо. Как живая мантра: только ты и я. Против всего мира. Потому что не существует ни злодеев, ни героев по одиночке.       (Ответь себе, кто действительно это разрушил.)       — Посмотри мне в глаза, — Поэт гладит его лицо, и ждёт, когда Володя посмотрит, и сам поджимает губы. Его уставший мальчик. Сильный, но всегда нуждающийся в нём.       (Не оставляй меня без этого.)       — Как и всегда, Кризалис. Есть один надёжный способ, — тёплая ладонь прижимается к щеке Володи. Тот почти горит. И большой палец очерчивает его губы. Поэт смотрит ему в глаза, всё меньше и меньше опасаясь того, что его оттолкнут. Что нет былого доверия. Ничего нет. — Ты должен попытаться довериться мне. Ты ведь сможешь, правда? Мы начнём с малого. Сначала с твоего дыхания. Ты будешь принадлежать мне каждой клеточкой тела, и будешь знать, что я никогда не залезу к тебе в сознание глубже, чем ты готов будешь меня пустить. Только дай знать, что ты к этому готов. И я помогу тебе.       Я буду считать до десяти, говорит Поэт. Моя рука будет на твоей шее. Ты не сможешь дышать, но это не будет наказанием. Ты ведь понимаешь меня? Понимаешь, зачем я это делаю? Я буду тебя контролировать. Даже каждый твой вдох, что ты сделаешь после.       Поэт ждёт ответа; и пока он ждёт, он осторожно коленом разводит ноги, становится ближе и руку на шею Кризалису опускает, но не сжимает. Даёт себя почувствовать. Даёт себя узнать. И снова возвращает её к щеке, играючи.       (Вспомни, каково это было.)       — Тебе не хватало меня? — спрашивает шёпотом, будто и не к Владимиру обращается, а к тому, кто сидит внутри него. К той огромной, но спрятанной части сознания, благодаря которой Володя никогда не выставит его за дверь. Он привязан к Володе настолько же, насколько тот привязан к нему в ответ, и никакие ссоры не сотрут этот тяжёлый и голодный взгляд.       Пальцы от щеки, словно продолжая играть на инструменте, очень легко пробираются к шее. Володе это нужно — и он молчит. Позволяет происходящему просто быть. Поэт пальцы сжимает постепенно. Он никогда в такие моменты не навредит.       Лишь когда пальцы сжимаются достаточно, перекрывая доступ к кислороду, Поэт тихо выдыхает:       — Один.       Он всегда считает вслух. Кризалис всегда знает, когда всё начнётся и когда подойдёт к концу, всегда осознаёт, на что готово его тело и сознание, а на что — нет. Поэт руководит, но не принуждает. Поэтому его Володя никогда не пытается дёрнуться. Он для него исключительный.       (Ты для меня исключительный).       — Мне тебя не хватало, — счёт идёт на два и три. И в конце концов, всю эту откровенность он может списать на кислородное голодание. Мозг просто проецирует желаемое, Володь. Когда ещё Поэт скажет ему подобное? — Пять. Ты очень красив. Шесть. Я для тебя всё тот же. Семь. Тише. Прости меня. Восемь.       То, что случилось в галерее оставило самый глубокий след. Даже богу неизвестно, как Поэт злился. И как сейчас себя за это ненавидит. От безжалостного поведения Поэта обычно останавливает одно — Володя будет себя винить. За каждый его шаг. За всё то, что Поэт считает верным, потому что Володя не нашёл слов, чтобы его переубедить.       — Восемь. Ты не виноват в том, что люди пострадали от моей руки. Девять. Ты никогда не был виноват в том, что я делал. И что делал в беспамятстве сам. Десять. Не вдыхай сразу. Слышишь?       Поэт разжимает пальцы, и тут же гладит Кризалиса по лицу. Щекой прижимает его к своему бедру и с облегчением выдыхает.       Это первый шаг.       — Мой хороший, послушный зверь. Просто дыши.       С какого момента начинается это всё, объяснить сложно. Кризалис никогда прямо не просил устроить руку на его шее и сжать. Никогда не говорил, что нуждается в чём-то подобном. Поэт помнит лишь, как впервые прижал его к стене, в порыве злости, граничащей с яростью, а в ответ не увидел страха. Ничего. Лицо у Володи оставалось спокойным, лишь тёмный взгляд выдал его реакцию.       Испугался Поэт. Эта опасная и неизвестная темнота совершенно ничего для него не проясняла. И он на пробу легко пальцами надавил на кадык. И Володя открыл ему свою шею и задержал дыхание.       Так обычно это и выходит — просто случайно. Какие-то обстоятельства подталкивают их друг к другу.       Володя дышит. Медленно приходит в себя. Эти метаморфозы, кажется, можно ощутить, коснувшись чужого затылка. Мягко перебирая пряди волос, Поэт просто ждёт, когда дыхание станет ровным. Володя сильнее его физически, но касается в ответ с излишней нежностью. Может, опасается навредить. Может, просто не умеет иначе. Он мягко отстраняет от себя Поэта и уже более осознанно смотрит ему в глаза.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, ты прав. Я сейчас не в том состоянии, чтобы толкать тебе длинные речи, я хочу лишь знать, что ты готов остаться. Быть в тебе уверенным. Я не могу полагаться на тебя, когда ты пытаешься побольнее меня задеть.       Если есть обиды — говори прямо. Володя вот ждёт: если есть — говори прямо сейчас. Поэт поджимает губы и отводит взгляд. Если и есть такие обиды внутри, то они только на самого себя.       (Прости. Прости. Прости. Прости.)       — Я будто мысли твои слышу. Ты будто всё ещё в моей голове. Я не понимаю порой, насколько это реально.       Володю не всегда так размазывает от удушения, всё зависит от количества времени и периодичности, с которой они повторяют это. Даже у зверя внутри есть свои аппетиты и границы, которые переступать очень опасно. Рубинштейн показал им последствия неверных действий. Но Кризалису повезло — Поэт знает как правильно.       Не повезло Володе. Потому что во всём остальном Поэт действует на ощупь и интерес. О любви и преданности он читал только в книжках. И этот печальный, но уже ясный взгляд, пробивает его ножевым.       — Я могу тебя поцеловать?       Отказ получить не страшно. Страшнее почувствовать, насколько это может ранить.      Больно делают ведь не сами слова, а их последствия.       — Ты можешь сейчас не спрашивать.       — Только сейчас?       — Всё зависит от того, что ты решишь делать дальше.       Поэт опускается перед ним на колени и тянется за поцелуем. Ощущение такое, что на языке терпко горчат невысказанные слова. Эта жажда обладания. Потому что каждое покорное действие Володи заставляет Поэта буквально сгорать. Даже опьянённый властью, он думает, что Володя для него приоритет.       Перед Володей можно стоять на коленях. Можно руками упираться в его бёдра, уверенно сминая в поцелуе губы. Он целуется пылко. Так, словно от этого зависит его жизнь.       Поэт языком толкается в приглашающе приоткрытый рот. Начинает с самого желанного, вылизывая каждый угол — и ровный ряд зубов, и нёбо, и язык Володи по кругу. Пока не чувствует, что в его руках снова начинают задыхаться.       Он отстраняется также внезапно, как и начинает поцелуй. Дыхание становится тяжёлым, неровным, зато в груди образуется лёгкость. Так и должно происходить между ними. Так — правильно.       После поцелуя сложнее не набрасываться на Кризалиса; он ведь так по нему скучал. Но кое-что прояснить обязан:       — Я нужен тебе.       — Нужен, — подтверждает Володя. И его лицо слишком спокойное. Он так легко признаётся в своих чувствах, что Поэт, право, ему завидует. — Как и я тебе нужен. Но ты ведь понимаешь, что я говорю о другом.       — Я перед тобой на коленях, этого мало? — Поэт усмехается. Володя своей рукой касается его лица. Стирает эту усмешку так просто. — Этого мало, чтобы доверять мне?       — Я порой самому себе не доверяю, Жень.       — Не называй это имя, — отрезает Поэт. Строго. Так, словно даёт хлёсткую пощёчину за эту самовольность. Но Володя только вздыхает и качает головой.       Внутри всё ещё скребёт. Выпустить бы это уже наружу, сколько можно.       (Не думай об этом так. Пожалуйста. Не думай.)       — Я могу тебе помочь, — Поэт продолжает говорить. Володя кажется немного растерянным. Будто между моментами ясности и беспамятства такие короткие промежутки, что вот сейчас Володя открыт, а в следующую секунду закроется и попросит его уйти. — Как и всегда.       — Тебе всё равно не уйти от этого разговора.       Поэт качает головой: он и сам всё понимает. И снова целует, но мягче. Просто прихватывая губы, пока ладони по бёдрам скользят выше.       — Я сниму с тебя ещё часть вещей, — предупреждает и оттягивает резинку домашних штанов.       — Когда ты на коленях, смысл этих слов становится другим, — Володя смеётся. Флиртует?       Боже правый.       Поэт оставляет на его губах короткие поцелуи. Отвечает на слова тем, что ребром ладони ведёт по внутренней стороне бедра, прямо у паха.       — Привстань, — Поэт стягивает с Володи его спортивные штаны. Откладывает в сторону и тянется через него, чтобы сбросить с постели подушки. Его так и тянет нарушить этот порядок в спальне. Сделать всё наоборот. На контрастах. Пусть здесь, снаружи, будет разгром, но то, что разбито внутри головы Кризалиса, он соберёт и нежно склеит. — Пройдёмся по твоему доверию и контролю. Что скажешь?       Володя руки кладёт ему на плечи и тянет к себе.       — Верёвки под кроватью, — отвечает тут же. Он с правилами знаком. Только вот голос слегка подводит. Не дрожит, конечно, но звучит блекло по сравнению с потемневшим взглядом. Поцелуи его успокаивают. Приходится отвлекаться чуть чаще, но стоит того — губы у Володи становятся красными и припухшими. Такими, как любит Поэт.       Он несколькими привычными движениями ставит Кризалиса на колени, под которые и подкладывает подушку. После из-под кровати достаёт верёвки и кладёт их у его ног. Вторая небольшая подушка идёт под переднюю часть стопы, чтобы не создавать в теле никакого дискомфорта. Боль — это одно. Неудобства — совсем другое. Боль не нужно терпеть, Поэт учит ею наслаждаться. И никогда не смешивает эти ощущения в один коктейль.       (Не забывай дышать. Не сглатывай так слюну. Прекращай не о том думать.)       Между пальцев верёвка ложится не только привычно, но и чертовски приятно. Володя молча за ним наблюдает некоторое время, а после с улыбкой выдаёт:       — Вас оставить наедине?       Это похоже на транс — то, что испытывает Поэт. И слова Володи его задевают. Он нарушает порядок. Он шутит и немного скалится.       (Пришёл в себя?)       — Руки за спину, — у Поэта глаза зелёным загораются невольно, но силу он сознательно не применяет. В этом попросту нет никакой необходимости, а если бы она и была — Поэт бы так не поступил. — Не пытайся следить за мной. Просто доверься.       (Я за тебя отвечаю. Я за тебя отвечаю. Я за тебя отвечаю.)       Плотный джут, средней толщины, больно не будет. Да и не должно быть больно — игра в доверие построена не на этом. Не нужно отгадывать наперёд, что почувствуешь. Не нужно пытаться просчитывать ходы. Просто доверять. Банально закрыть глаза и отключиться.       Володя руки за спину заводит и пальцы переплетает в замок. Первое касание кожи с верёвкой самое яркое. Оно запоминается лучше всех, а дальше идёт как по накатанной. Верёвка контрастирует с кожей. Поэт не жалеет узлов. Грудь джут обхватывает плотно. Стянутые руки Поэт непременно гладит. Так было всегда — каждый новый узел делал Володю в его глазах притягательнее. Нужнее. Правильнее.       Он обходит его, становится то на оба колена, то на одно. Наклоняется, тихо хмыкает, пальцами ведёт по верёвке. По коже. У него свои понятия красивого. Шрамам он тоже уделяет внимание. Если верёвка находит на рубец, Поэт наклоняется и целует это место, и Володя хмурится.       Блять, остановись.       Нет в Поэте столько нежности, сколько он проявляет в эти моменты. И всё же приятно — быть вот таким необходимым в его руках. Хоть рычи, хоть скалься — а Поэт всё равно прочитает в нём правду. Просто увидит, если Володя решит соврать. Но и откровенным быть с ним чаще всего невероятно сложно.       Поэт встаёт напротив и подцепляет пальцами верёвку, заставляя податься ближе, уткнуться лицом в своё бедро, руку, свободную от верёвки, вплетая в волосы. Поэт нежничает. Сейчас он прекрасно осознаёт, что является для Кризалиса опорой. Не условной, а буквальной. И если Володя вдруг себя отпустит, ничего плохого не произойдёт. Даже его звериная сущность продолжит стоять на коленях и доверчиво к нему жаться. Отзываться на ласку.       Его хороший. Его послушный мальчик.       Поэт отступает на шаг. Он верёвку пропускает змеёй по красивой и сильной спине, чтобы просто развлечься, пока в голове прокручивает варианты продолжения обвязки. Вся часть руки от запястья к плечам хорошо зафиксирована. На груди несколько петель. Ему нужно закончить картину. И пока он размышляет, верёвка скользит по коже, а пальцы нежно разминают тело от загривка до поясницы.       — Мой хороший, мой послушный мальчик. Выдрессированный мной, — пальцы проминают мышцы, чтобы те не затекали в одном положении. В его руках зверь сильный, породистый, он выдержит многое, и потом за это скажет только спасибо. — Посмотри на себя, как ты сейчас красив. Обездвиженный и в моей власти. То, каким ты становишься в моих руках. Посмотри на это.       Володя смотрит на Поэта, но тот его лицо обхватывает и поворачивает в другую сторону. Широкое зеркало напротив них с размером целой дверцы шкафа-купе. Целый их мир отражается в нём. Володя намеренно не смотрел, а теперь видит, как Поэт им любуется. Видит верёвку, ровными линиями идущую поперёк его груди и торса. Верёвка соединяется посередине петлями, напоминающими трапецию — это медиальная обвязка. Она лесенкой идет от его груди к самому низу живота.       Если бы он всё же был книгой, в оглавлении было бы написано, что он состоит из двух параллельных дугообразных туров. Двойная верёвка над грудью и ниже — охватывающая руки и туловище.       Он состоит из шести-восьми миллиметров крученой верёвки.       — Когда я впервые тебя увидел, — Поэт подсаживается ближе, грудью упираясь в плечо Володи. Он голову наклоняет, чтобы горячим дыханием опалить шею, чтобы оставить влажный поцелуй за ухом. Он требует от Кризалиса смотреть в зеркало, смотреть на них, а сам смотрит на тело и узлы. Никто не может помешать его откровенности. Сейчас и не сказать, выдумывает он что-то или действительно погружается в воспоминания. Но их прошлая жизнь — что выдуманная сказка. Кто знает, была ли она вообще у них.       Но Поэт продолжает:       — Я подумал о том, как хорошо было бы поставить тебя на колени. Ты пришёл ко мне уставший и несчастный. И всеми жестами умолял меня взять тебя. Поставить на колени. Очень долго тебя любить. Облегчить твоё состояние. Ты так во мне нуждался, — Поэт языком ведёт по открытой шее, пока не достигает верёвки ниже ключиц. Этой петли, со стороны напоминающей V-образный вырез. Нет никаких сомнений (по крайней мере у Поэта), что Володю отправил Умный человек именно к нему, а не к книгам. — Прошло столько времени, а всё ещё смотря на тебя, первой мыслью возникает это желание. Оно точно отпечатано здесь.       Поэт тонкую ладонь кладёт Кризалису на грудь. Его напряжённые мышцы напоминают крепкий канат — такой же сильный и приятный на ощупь.       — И это желание по венам течёт. От самого сердца и ниже, — всей рукой, особенно надавливая пальцами на грудные мышцы, Поэт скользит ниже. По напряжённому прессу, по тонкой линии резинки нижнего белья. Пальцы очерчивают член сквозь ткань, уже чуть влажную от естественной смазки. Кризалис не может коснуться в ответ, чтобы убедиться, что Поэт возбужден не меньше. Но через зеркало он видит, как тот смотрит и как натянута его ширинка.       Всё болтает и болтает.       И к обвязке возвращается потом, делая узел чуть выше лобка, скрещивая начало верёвки и её конец, и пускает две стороны между ног, выделяя особенно эрекцию. Поэт джут оттягивает на пояснице, проталкивая края верёвки справа и слева, фиксируя их после у подвздошных костей.       (Не проси останавливаться, не проси. Это нужно.)       Поэт делает искусство своими руками, как архитектор или художник. Только его инструменты — это тело и прочные верёвки, и чужое безоговорочное доверие. Кризалис сам как картина — в нём нет ни единого движения, и он оживает только в те моменты, когда Поэт пальцами пробегается по паху или напряжённому животу.       — Мой сильный, мой хороший мальчик, — Поэт заканчивает. Володя смотрит на него, и, кажется, ему приходится взять себя в руки, чтобы просто кивнуть. Дать знать, что он в порядке и слышит его. — Ты заслужил гораздо больше.       Володя смотрит в зеркало. Отражение ему показывает, как Поэт руку запускает под его белье, совсем немного, чтобы просто коснуться головки. Дотронутся до этой влаги, собрать лишнее и размазать после по животу. Смазка засохнет и стянет кожу, запоздало понимает Володя, но Поэт уже делает то, что считает нужным и с ухмылкой облизывает после пальцы.       Реакция Кризалиса стоит всего времени мира, всех его звуков и всех его чувств. Это утробное рычание, от которого мурашки бегут по коже. Самостоятельно не определить, насколько его восторг превышает норму.       (Не сдерживай себя, прошу, не сдерживай.)       Поэт шепчет и умоляет его опустошить свою голову и поддаться любому желанию. Его рука тем временем скользит по внутренней стороне бедра.       — Мой породистый зверь. Так люблю, когда ты рычишь, — признаётся честно. И крепче держит его, и интенсивнее ласкает между ног, в глубине души желая, чтобы Володя услышал каждое его слово и каждую мысль. И в ответ дарил эту симфонию на грани между воем и стоном.       Прослеживая пальцами верёвки, словно это выступающие рубцы, Поэт тянет Кризалиса наверх, на ноги. И говорит: цепной зверь, послушный. И целует в губы. Недолго, но глубоко. Так влажно, что, когда отстраняется, собственные губы блестят от слюны. И он вновь просит.       (Порычи для меня, мой хороший.)       Ловко Поэт проталкивает ему в рот сразу два пальца, не опасаясь ответного недовольства. Кризалис кажется сейчас послушным, как никогда. И вместе с тем, он точно осознаёт происходящее. Ведь начинает работать языком, даже зубами не прихватывает кожу. Только ласкает до ужаса приятно.       Поэт тянет за определённые узлы, будто по частям собирает эрогенные зоны. И пальцами время от времени оттягивает его потвердевшие соски.       — Твоё тело прекрасно, — Поэт в первую очередь целует те шрамы, которые попадаются ему на глаза. Это самые любимые и печальные его страницы. Они хранят тайны и прошлое. И то, что связывает их двоих. В положении стоя, он целует и плечи, и шею. Рука возвращается к паху, снова настойчиво гладит и оттягивает резинку, чтобы коснуться члена вживую. Рот наполняется слюной и в голову врезается идея опуститься ниже и взять в рот.       Вместо этого Поэт ведёт его ближе к зеркалу. Сам становится за спиной Кризалиса, руку из его белья не вынимая. Ласкает и говорит: смотри.       (Смотри. Смотри на себя. Смотри. Смотри.)       От головки к основанию ведёт ладонью. Ткань пропитывается смазкой ещё сильнее. Володя голову к нему поворачивает и раскрывает губы. Поэт дразняще оставляет кроткий поцелуй. Он проделывал это не сотню и даже не тысячу раз. Его язык скользит по языку Кризалиса, втягивает его в свой рот. Поцелуй всё равно до ужаса влажный. А Володя как пробуждается. И стонет громче, и сам языком пытается толкнуться глубже. Вылизать всё детально. Запомнить вкус. Его Поэт такой, что сколько его не пробуй, начинку так и не поймёшь.       (Ты можешь мне доверять. Пожалуйста.)       Володя пошевелиться не может. Он руки напрягает, и верёвка в кожу врезается сильнее, почти что до боли. Она оставит на нём следы, если он продолжит, он знает это и… продолжает намеренно.       — Мне тебя развязать? — Поэт чувствует, как он пытается шевелиться. Выпутаться из этих оков. И Володя язык снова проталкивает ему в рот. Поэт не против таких поцелуев. Они идут подряд и подолгу. И воздух становится настоящей осознанной необходимостью. Обычно дышишь — и не отдаёшь себе в том отчёта. Но теперь...       — Володь, — Поэт от губ отрывается и смотрит в глаза напротив. Потом — на их отражение. На свою руку, скрытую тканью белья. Запястье движется быстро, наспех, отчего резинка приспускается ниже, и не создаёт давления на головку члена. — Я развяжу тебе руки, чтобы ты мог держаться.       Развязать — это не буквально. Поэту приходится отстраниться и найти ножницы. Он разрезает верёвку у запястий и локтей, а дальше дело за малым. Володя просто разводит руки, и верёвка падает им под ноги.       Поэт ножницы откладывает и видит только, с какой благодарностью Володя на него смотрит. Ему хочется сказать: если ты снова уйдешь…       Но в ответ лишь тихий приказ: «высунь язык». Глаза у Поэта пылают желанием на грани чего-то дикого. И как только приказ оказывается выполнен, он лижет слишком влажно. Целая нить тянется от его рта ко рту Кризалиса. Поэт доволен, он будто бы стирает с языка чужие слова, и на какие-то секунды его руки касаются нежно володиного тела.       (Никуда не уйду. Честное слово. Честное действие. Не смотри так больше, пожалуйста. Верь мне.)       Кризалис пробует снять бельё, но верёвки на его теле никуда не исчезают. Он просто шевелит руками. А остальное, как конструкция с прочным фундаментом. Руки были лишь малой частью — всё остальное держится на нём и это нужно срывать, как вторую кожу. Но на удивление — не тянет вот так расправляться с обвязкой.       Поэт старался.       Поэт смотрит и чего-то ждёт.       Володя сам разрывает белье по шву, и когда его ягодицы и член остаются свободны от ткани, Поэт выглядит довольным. Даже гордым за такое решение.       — Тебе нравится, когда я главный, — Поэт щурится, будто раскусил его. Володя через отражение в зеркале смотрит ему в глаза. И качает с улыбкой головой. — Нет?       — Мне нравится, когда я могу на тебя положиться.       Поэту хочется сказать «прекрати», резко оборвать это всё. Сказать, что положиться на него можно всегда. Для Кризалиса он особенный. И Володя, будто читая это, руку за спину заводит и касается его запястья. Сжимает нежно, заставляя присмотреться к самому себе.       Напомнить, каким он бывает с Поэтом.       Даже имени его старается не произносить.       — Любишь же ты болтать лишнее, — выдыхает Володя. Поэт выгибает вопросительно бровь.       — А где же я сказал неправду? — он подходит вплотную. Руку, свободную от хватки, кладёт на бедро. Гладит нежно. — Хочу зажать тебя в библиотеке. Может, тогда интерес к книгам появится? Или поставить тебя на колени в читальном зале, где ты уснул. Отработаешь извинения ртом, Кри-за-лис.       И ни слова о том, как сам податливо жмётся к Володе, если тот начинает покрывать поцелуями шею. Как стонет, если его начинают растягивать. Володя всегда осторожен — ни одного резкого движения, пока Поэт не будет готов его принять.       Руку приходится выпустить, чтобы Поэт взял смазку и выдавил её себе на пальцы. Пока он пытается её согреть, то поцелуями покрывает загривок и плечи. Это выходит настолько беспорядочно, что Володя не сразу улавливает, что происходит. Он прикрывает глаза, а когда открывает — Поэт уже стоит перед ним на коленях.       Это каждый раз исключительно. Это говорит само — я тебе доверяю. Видишь? Доверяю.       (Правда. Правда. Правда. Правда.)       Горячее дыхание касается члена, после его касается и сам язык. Совсем бесстыдно, не пытаясь скрыть этого желания, он пропускает член за щёку, и привычным движением наклоняет голову, чтобы головка оттянула кожу. Смазка становится теплее, и влажные пальцы наконец-таки скользят между ягодиц, щедро смазывая сфинктер.       Поэт не торопится, но тело Кризалиса податливо в его руках само по себе. Оно будто принадлежит ему больше, чем самому Кризалису. И первый палец легко проскальзывает внутрь. Второй — уже туго, но Поэт старается основательно работать ртом. Пальцы Володи очень любовно гладят его по натянутой щеке. Хорошо всё же, что развязал ему руки.       (Лучше в зеркало бы смотрел.)       Ощущения странно накладываются друг на друга. Поэт чувствует это противоречие: с одной стороны, он чувствует, как широко приходится ему раскрывать рот, чтобы Володя сам толкнулся в его рот, а с другой — он раскрывает нутро пальцами, чтобы после также внутрь толкаться самому.       Поэт напоминает себе дышать через нос. Он расслабляет горло, и чем сильнее в его рот входит член, тем глубже он вводит пальцы внутрь. Длинные. Влажные. Которые Володя подолгу любит целовать.       — Я почти забыл, какой ты на вкус, — Поэт проводит языком по своим губам. Важно: он ничего не забыл. Он лижет головку кончиком языка, разводит пальцы внутри, ожидая реакцию. И Володя мигом отзывается рычащим стоном. Его растягивать можно подолгу и основательно. И при необходимости именно так Поэт и сделает, но, к счастью, никакого болезненного шипения или напряжения в теле нет.       Володя руками упирается в широкое зеркало и смотрит вниз.       Поэт добавляет третий палец, и в качестве поощрения в рот вбирает член, пока тот не упирается в заднюю стенку горла. Зажмурившись, он позволяет войти глубже, раскрыть глотку и насладиться этой узостью.       — Блять, — шепчет Володя. С ума сойти. Он может трахнуть Поэта в рот. Оказывается, чтобы доверять кому-то, нужно знать, что тебе доверяют в ответ. Эта простая истина открывается ему сейчас, когда он видит этот взгляд снизу вверх. Видит, как Поэт буквально ради него наступает себе на горло. Стоять на коленях? Да ни за что. Именно так бы ему сказал Поэт.       Но нет.       (Какой же дурак.)       Пальцы двигаются внутри, раскрывают больше. Давят на края входа, чтобы сделать его помягче. Сделать податливым.       Поэт выпускает член изо рта, дышит тяжело и через несколько секунд повторяет эту сладкую пытку — глубоко и влажно вбирает, но следит, чтобы зубы не касались нежной плоти. Когда он отстраняется, взгляд не сразу фокусируется на Кризалисе.       Володя не может. Он тянет его к себе, и целует. Поэт на всю длину вводит в него три пальца. Это едва уловимое движение бёдер не остаётся без внимания: Поэт чувствует, как Володя сам насаживается на пальцы. Они его растягивают, ласкают, но не дают потеряться в наслаждении. Тело то напрягается, то снова расслабляется. То ждёт крепкой хватки, то принимает нежность. Поэт продолжает поцелуй, пока ему отвечают и не начинают задыхаться. С пальцами внутри сложнее следить за ровным дыханием, это Поэт прекрасно понимает, и всё равно доводит до рубежа, до того момента, когда поцелуй становится для двоих удушающим. Только потом отстраняется и смотрит с вызовом.       (Не целуй, если не готов к чему-то такому.)       Поэт руку запускает в волосы Кризалиса и оттягивает их.       — Мой хороший, — говорит нежно, и пальцы вынимает. Нутро сжимается тут же, и Володя стонет от этого внезапного ощущения влаги и пустоты. Ничто не давит на мышцы. Ничто не заставляет его в беззвучном стоне раскрывать рот.       А так красиво, когда он проделывает тоже самое с Поэтом. Любит растягивать его подольше, чтобы просто губами ловить эти тихие стоны, которые Поэт безуспешно пытается подавить. Даже его раскрытые губы и попытки сжать бедра исключительны. Каждый раз эта картина кажется новой. С другими деталями. С другой дрожью в ногах. Поэт смотрит так, будто хочет обладать. Володя смотрит и действует с любовью. И рычит он только потому, что Поэту это нравится.       (Такой хороший. Такой послушный. Моймоймоймой.)       Поэт губами прослеживает линию челюсти, он гладит Володю по бедру, пока пальцами другой руки мягко стучит по головке члена. Чужое тело изнывает, а собственный мозг плавится от взаимного желания.       — Посмотри на себя, на своё тело, — Поэт целует Володю в плечо, в порыве чувств он грудью прижимается к его спине. Володя слушается. Володя смотрит. Зеркало показывает, как верёвками, словно объятиями, сжато его тело. Он может двигаться, он может повернуться. Может коснуться руками, но грудь и пояс расчерчены (божеправый, как шрамами, как новыми ранами, это не больно, но освобождает ничуть не хуже, чем зуд, чем попытки расковырять кожу и освободиться) верёвкой. Эфемерно он всё ещё чувствует джут на руках. Петля на шее из-за нарушенной конструкции кажется теперь совсем расхлябанной. Постепенно, если позволять тебе слишком много движений, верёвка будет с него спадать по принципу домино.       Поэт видит этот контраст — обнажённое тело и тело в одежде. Его тело. Он через свою рубашку чувствует, насколько Володя горяч. Выдыхает ему в затылок, чтобы собраться с мыслями, и всё же начинает расстегивать первые пуговицы. Его не тянет избавиться от всего. Его тянет почувствовать больше.       Володя наблюдает за ним через отражение.       Поэт делает вид, что это никак его не касается. Пуговица за пуговицей: он не торопится. Расстёгивает рубашку, вытаскивая её из-за пояса брюк. Расстегивает и ширинку. Такой непривычно небрежны со стороны.       Володя бы, может, и сорвал с него эту одежду, если бы ситуация к этому располагала. Поэт не стягивает с себя штаны, ему достаточно и того, что больше ничего не давит на эрекцию. Колено проталкивает между чужих ног, заставляя расставить их чуть шире.       Глаза будто мигают в полутьме по-кошачьему. Снова зелёным. Поэт сдержан, но лишь с виду. Он показывает этот контроль, а самого разъедает от желания скорее зайти дальше. Ему интересно, насколько сейчас Володе спокойно. Тот хотя бы больше не пытается чесать запястья. И не говорит о недоверии. Поэт спрашивает тихо: доверяешь мне?       (Ответь. Ответь. Ответь.)       Поэт не обнажается, как не обнажает и своё нутро, не даёт взглянуть, что там есть, сколько там злости и боли, которую не всегда удаётся стерпеть и оставить только внутри. Всё рано или поздно вырывается наружу, уж об этом Володе известно.       (Ты делаешь меня лучше, чем я есть.)       Поэт рукой упирается в зеркало, чуть выше пальцев Володи. Смотрит вниз, где свободной рукой приспускает своё бельё и обхватывает член. Не сдерживает вдох облегчения, и с мыслью о том (наконецтонаконецто), как давно этого ждал, притирается ближе. Членом скользит между ягодиц, пока не входя, но балансируя на грани между диким желанием взять Кризалиса прямо сейчас и желанием сделать всё правильно.       — Мой хороший. Верный и послушный. Такой горячий сейчас. Даже дышишь через раз. Я уверен, что ты всё ещё очень узкий внутри, — губами он прижимается к загривку. Кусается, оставляя следы от своих зубов. Несколько меток на плечах постепенно темнеют. — Ты можешь мне не отвечать словами. Я всё равно пойму всё по твоим стонам.       Рука несильно сжимает чужое бедро, и Поэт плавно толкается внутрь. Входит сантиметр за сантиметром. Наверное, их первая ночь должна была быть такой же, а не вставленной посреди неловкого разговора о чувствах, которые, вроде бы, и были, но настолько небольшие, зарождающиеся, что просто было бы и закрыть глаза, а не лезть с поцелуями и «я давно не…». Невозможно же что-то скрывать, находясь в таком состоянии. Чувствуя теплые касания рук. А как же было всё просто, когда Поэт увидел спящего в библиотеке человека. Когда строго на него посмотрел и заговорил сам. Всё началось с вопроса. И переросло в долгие прыжки на разные дистанции. От возлюбленных к врагам. И сейчас обратно.       У Володи руки от напряжения начинают дрожать. Он жмурится, прекращая следить за отражением тел. Это ничего, думает Поэт. И сам руку смещает пониже, чтобы пальцы переплести, и ощутить, как основной вес с левой руки переходит на правую. Как унимается эта дрожь и как постепенно возвращается контроль над собственным телом. Думает о нём. Всегда о нём думает: как бы больно не сделать. Поэт носом зарывается в его волосы. Дышит им.       — Мой хороший. Я буквально чувствую, когда ты думаешь обо мне.       — И как же часто я это делаю? — у Володи голос хрипит. Он смотрит чуть выше своего плеча, чтобы в отражении увидеть чужой взгляд. — Сложно о тебе не думать, когда ты внутри.       Какая пошлость, тихо смеётся в ответ, и Володя со смешком качает головой.       — Вообще-то, я о голове, — он будто и смущен, хотя румянец на лице явно не по этой причине. Возбуждён куда больше. А думает не о том. И даже мысли не допускает, что некоторые старые шрамы он получил по вине Поэта, то пытаясь его остановить, то спасти, то помочь.       (Ещё немного, пожалуйста.)       Дыхание у Поэта сбивается, а щеки начинают гореть. Он толкается ещё, пока не входит до конца и их бёдра не прижимаются друг к другу вплотную. Тепло тел, а вместе с тем и сердце будто бы отбивает один ритм на двоих. Володя голову к нему поворачивает, чтобы столкнуться губами. Он целует Поэта неглубоко, просто чтобы ощутить, насколько сильно тяжело ему дышать и пытается ли он подавить в себе стоны.       — Не знаю, чего хочу больше, чтобы ты рычал или скулил, — Поэт шепчет прямо в губы Володи.        Он любит зачитывать ему от скуки Лермонтова. Забавы ради — Бальмонта. Наизусть знает всего Есенина. И он, не стесняясь никаких выражений, в красках любит описывать, как долго и старательно будет его, Володю, иметь. На кровати. У зеркала. Или на кухне.       И как же было забавно увидеть смесь удивления и неловкости, когда Поэт впервые пообещал Володе вслух, что выебет его пожёстче, чтобы в этом крепком и красивом теле не осталось никаких сил. Чтобы тот спал ночами, не пытаясь искать тайны там, где их, быть может, и вовсе нет.       Володя обычно пытался от него в этом плане не отставать. Вместо ответов — стихи? Тогда Володя любил подходить со спины и обещать, что вытрахает из его головы все эти рифмованные строчки. «Мне нужны ответы, Поэт. А не Гарсия Лорка».       Поэт плавно покачивает бёдрами, выходит лишь наполовину, не больше, и снова погружается внутрь. Он смотрит в зеркало. На лицо Володи, уже выученное наизусть. До каждой морщинки и шрамов. Губы у него блестят, и он видит, как тот облизывает их языком.       Возможно, Володе в этой нежности хочется сейчас раствориться. Он слишком податливый и послушный. Поэту нравится вязать на нём узлы, нравится фиксировать в одном положении, потому что в этом, признаться, так много скрытых желаний.       Очевидно, что Поэту непросто признать, что Володя по своей воле хочет его нежно касаться. Хочет его любить, как любят в книжках — искренне и нежно.       (Тебе это нравится, да?)       Поэт двигается всё равно очень плавно, не позволяет себе привычную резкость. И на удивление, чужое нутро раскрывается куда нежнее и легче, чем обычно. Обхватывает по-новому. Чувствовал ли Володя тоже самое, когда нежно брал его на кровати, на том чердаке?       Володя едва-едва сжимает его в себе, позволяя свободно войти до конца и выйти до самой головки. Стонет протяжно и хрипло. И Поэт не помнит, чтобы тот хоть когда-нибудь звучал так.       Поэт пальцами хватается за верёвки на пояснице и тянет Кризалиса на себя, заставляя плавно насадиться на член, выгнуться и сильнее вжаться ладонями в прохладное зеркало. Поэт как раз успевает расслабить пальцы и отпустить его руку. Гладит по бедру, уже сейчас жалея, что не продолжил обвязывать его ноги, остановившись только на том, чтобы выделить верёвками пах. Всего на один обхват. Внешне Кризалис очень сильный. Где Поэт не гладит его тело — он чувствует натянутые мышцы. Такие каменные. Крепкие. Но стоит толкнуться бёдрами сильнее, и чувствуется эта мягкость внутри. Умеренная влага и жар.       Рука с бедра скользит повыше. Поэт перехватывает его поперёк живота, жмёт поближе к себе, и размеренно толкается внутрь, подбирая такой угол, чтобы Володя, если уж и не взвыл, то зазвучал громче.       В нём приятно. Даже нежно его растрахивать, без резкости и без пауз. Он выходит и заполняет его, и снова ведёт бёдрами назад. Целует в шею, немного смещаясь и яйцами вжимаясь в промежность. И это не какой-то особый просчёт. В сексе больше рефлекторного, чем математического. Однако совсем незначительная смена положения действует колоссально.       Тело Володи вздрагивает от наслаждения, и Поэт уверенно толкается ещё раз, чтобы убедиться — да прав. Чтобы услышать шёпот о том, как Володе сейчас хорошо. Головка проезжается по простате. Один раз. Второй.       В сексе всё ещё нет формул и универсальных решений, но Поэт прекрасно знает это тело и у него есть несколько козырей в кармане. Это как азартная игра — до последнего скрываешь все карты, а после пальцами по памяти прослеживаешь шрамы.       Нормотрофические — вровень с кожей, на груди и предплечье. Гипертрофические — выделяющиеся на плечах и лопатках. Некоторых мест Поэт касается намеренно сильнее, потому что знает, какой получит результат.       Поэт не напирает, но интенсивность толчков меняется. Звук шлепков разносится по комнате. Особо сладкие стоны он сцеловывает, крепкой хваткой удерживая щеки, чтобы Володя не отвернулся слишком рано.       (Мой хороший, только мой.)       Член Кризалиса, остававшийся до этого момента без внимания, оказывается очень влажным. Лишняя смазка течёт по всей длине. И если бы не зеркало, Поэт бы не заметил этого сразу. Он рукой обхватывает основание. Ведёт обратно к головке, будто бы то, что вытекло, нужно вернуть обратно. Он большим пальцем дразнит уретру, вызывая в бёдрах новую дрожь.       В невольно сжимающуюся дырочку Поэт толкается сильнее. Подаёт бёдрами с напором. Володя тянется за поцелуями сам. Не говорит — только язык высовывает. И Поэт втягивает его в свой рот.       Больше поцелуев, больше близости, больше глубоких фрикций.       — Какой же ты… — выдыхает Поэт.       Володя усмехается — знает прекрасно, какой он.       Поэт прикрывает глаза. Всем телом чувствует жар и близость. И то, как возбуждённо в ладони дёргается член. Влажной рукой он снова ведёт по животу. Пальцы оглаживают джут, уже и не сжимающий толком кожу. Чёрт Поэт рывком на пояснице стягивает верёвки, чтобы снова их натянуть.       Володе, кажется, и дышать становится труднее, но он лишь сильнее прогибается в пояснице и ноги свои расставляет. Послушный. Послушный. Послушный. Тащится от этого не меньше, начиная порыкивать, когда член упирается в простату дольше, чем нужно при активных и нескончаемых толчках.       Поэт нарушает этот ритм. Начинает задерживаться внутри, снова вбивается и через раз замирает, когда яйца вжимаются в зад. Слишком много он видел чужих снов, и слишком сильно не хочет сейчас об этом думать. Он двигается быстрее, оставляя за собой право на одну забаву — не касаться члена Кризалиса.       — Господи, — Володя жмурится. Когда он смотрит на своё отражение, он осознаёт, как сильно верёвка полосует его кожу, но, когда он закрывает глаза, он чувствует только член. То, как идеально он раскрывает нутро. Как влажно хлюпает внизу. Его трахают, а он стонет и просит ещё. — Вот так. Да, Жень, вот так.       Поэт намеренно двигается в том же ритме, чтобы слышать, как Володе сейчас хорошо. Он не кричит (какое упущение), но стонет очень громко. Из-за этого возбуждение накрывает сильнее, и импульсивно, по привычке, Поэту хочется сорваться до чего-то по-животному дикого. Толкнуться сильно, с оттягом, оставить на шее укус. Сбиться с ритма намеренно, чтобы Володя не привык к этой долбёжке. И начать заново. Его хочется снова и снова.       — Продержись ещё немного, — просит Поэт, и сам рукой надавливает между лопаток. Володя согнут. Хорошо в отражении видно его лицо и его слегка покачивающийся от движений член.       Поэт держит за верёвки, не даёт ему упасть. И свободной рукой оттягивает ягодицу, чтобы увидеть, как собственный член погружается в горячее и поджарое тело. Остаётся после этой же рукой погладить бедро, просунуть её под Кризалиса и прижать к животу. Он давит ладонью на напряжённый пресс, ощущая собственные непрекращающиеся толчки. Как и хотел. Как и нуждался. Володе с ним хорошо в эту минуту. Но становится лучше, когда тот, отмерев, дрожащую руку от зеркала убирает и тянет вниз. Поэт первую секунду думает, что тот начнёт себя ласкать, но вместо этого он тоже кладёт её на свой живот и надавливает.       Боже.       Поэту кажется, что он всё чувствует. Физически — просто охренеть. Да и моральное наслаждение от чувства обладания сохраняется на должном уровне. И Володя наслаждается этим ничуть не меньше.       (Слушай своё тело, слушай своё тело. И меня. Меняменяменя.)       Володю у зеркала потряхивает. Поэт всё же руку сам смещает на его член. Сжимает поначалу мягко, чтобы не спровоцировать. И начинает ласкать, но не в такт своим толчкам. Пусть будет немного потерян от этого диссонанса. Всё равно весь принадлежит ему. Напоминает, что нежность имеет множество граней. И одна из них выглядит, как резкие толчки. Звучит, как громкие шлепки кожи о кожу.       Пальцы Поэта размазывают смазку по всей немалой длине. В забытье он шепчет ему о том, что Кризалис так сильно течёт только для него. Какая-то правда в этом есть. Володя всё равно не вспомнит, чтобы хоть когда-то трахался так, что сознание размазывало по черепной коробке. А он едва не слюной и смазкой капал на пол. И зеркало всё это отражает вблизи, доказывая, что он, мать его, доверяет Поэту. Ещё как доверяет.       И плевать, что Поэт стирает всё, что ему не нравится или то, чего он, по собственному мнению, не заслуживает. Даже имени собственного не признаёт, а Володя так нежно любил к нему обращаться.       — Позови, — шепчет Поэт. — Давай. Позови по имени. Ты же хочешь. Володя хочет. И он чувствует, как пальцы задерживаются на его чувствительной головке. Он сжимается на члене Поэта, и тот стонет вслух. Отсчёт идёт на считанные секунды, потому что самому всё сложнее становится держаться. И ласки не прекращаются.       Поэт не останавливается.       Володя шепчет жалобное «Жень». Женя. Женя.       «Это ты, теребя шторы, в сырую полость рта вложил мне голос, окликавший тебя».*       А Женя ласкает очень влажно. К звукам шлепков добавляется совсем уж блядское хлюпанье, которое тут же заглушается собственным рычанием.       Поэт кончает первым, прижимаясь плотнее. Выпуская верёвки из рук и перехватывая Володю под грудью. Вжимает в себя, заполняя и пытаясь плечи облюбовать укусами, пока тело переполняет чувство абсолютного блаженства. Он даже не сразу понимает, что пальцы, которыми он ласкал Володю (и продолжает ласкать), уже давно перепачканы спермой.       В эту минуту он больше чувствует себя Женей, чем Поэтом.       Володя приходит в себя быстрее. Он сам делает шаг вперёд, чтобы слезть с члена, заодно замечая, что какие-то капли семени всё же попали на зеркало. Когда он поворачивается к Поэту лицом, он замирает.       Оба не знают, стоит ли что-то говорить. Он сглатывает и неуверенно тянется за поцелуем. Женя раскрывает рот и даёт ему волю вылизывать его. Глаза только закрывает, чтобы ещё побыть в этой нежности.       Поэт не спрашивает: ты всё ещё мне доверяешь?       Поэт говорит:       — Я полагал, что сдержусь, но было слишком хорошо. Я в тебя… Нужно всё это вымыть. Позволишь?       Володя немного растерянно кивает. Верёвки на его теле совсем ослабли. Он тянет за них небрежно. Некоторые узлы больно впиваются в кожу. Поэт его останавливает и ножницами помогает избавиться от остатков.       — Ты останешься?       Поэт кивает, не менее растерянно, но другого ответа у него всё равно нет. Он отступает на шаг, когда Володя руку его перехватывает и заставляет на себя посмотреть. Теперь он выглядит также, как в прихожей, когда недовольно хмурился и прижимал его к стене. Выглядит совсем немного опасно.       — Я доверяю тебе больше, чем самому себе, не подведи меня.       Поэт оскорблённо хмыкает. Но Володя его одёргивает, продолжая:       — Ты ведь знаешь, что я к тебе чувствую? Что раньше, что сейчас…       Чужое признание похлеще ножевого ударяет в грудь — резко, больно и горячо. Будто нутро наполняется кровью, а спасения всё равно не найти, даже если бережно вскрыть и выпустить. И это ведь не открытие. Ничего нового. Мир стирается, а после вырисовывается постепенно небольшими штрихами.       Поэт от Кризалиса в Володе не видит сейчас ничего. Не слышит то утробное рычание, которое будто бы преследует каждый шаг. Теперь тихо, как бывает тихо в первые секунды после оргазма. Володя, может, и не доверяет самому себе. Не доверяет другим людям. Но он доверяет ему, по крайней мере, всё то единственное, что у него есть.       (Я был попросту слеп. Ты, возникая, прячась, даровал мне зрячесть. Так оставляют след.)*       — Идём в душ, — просит Поэт. Он не в силах ответь «я тоже». Но он будет рядом, чтобы сжать руку на шее, если услышит рык, если увидит смятение и растерянность. Если Володе это будет нужно.       Он смывает с поверхности его кожи все следы. Смотрит внимательно, чтобы ничего не осталось. Порой ему жаль, что с этими движениями он не сможет смыть чужие раны. Но он сам пока только учится не оставлять новых.       — Если тебе так нравится, — Поэт нарушает тишину внезапно. Кризалис, задумавшись, будто выпадает из настоящего. Он гладит его тело, и смотрит, смотрит, смотрит. И вопросительно звучит его «ммм». — Ты можешь называть меня по имени, когда мы наедине.       — Как сейчас? — улыбается Володя.       Поэт хмыкает «как сейчас». И протягивает руку вниз, чтобы вымыть остальное. Володя доверчиво расслабляется и тянет утробно «Жееень».       — Уже жалею, что разрешил тебе.       Володя продолжает улыбаться. Тело больше не зудит, и он не трогает свои запястья. Покраснения пройдут. Раны затянутся.       А вот Поэт — он останется.       (Обещаю. Обещаю. Обещаю. Обещаю.)