Лампочки

На стене офиса красовалась жирная, тёмно-бордовая клякса. Почти что пятно загустевшей крови… В общем-то, это было недалеко от истины: зловещий след остался от последнего экзорцизма, когда кишки изгнанного духа размазал по стене Шигео. То есть на самом деле этой жижи не существовало, и её было не заметить, если не посмотреть под нужным углом. Но Экубо заметил. И она продолжала мозолить ему глаза, даже когда экзорцисты ушли из офиса после рабочего дня и выключили свет. Экубо висел напротив стены и неслышно скрежетал зубами: он надеялся, что за вечер клякса рассосётся сама и ему не приёдтся снова марать руки об останки духов, которыми, после пары сотен лет жизни, он был сыт по горло. Метафорически и буквально… Но злодуховная жижа оказалась стойкой. В конце концов, Экубо вздохнул и подлетел к шкафчику, где хранил свои немногочисленные рабочие вещи, вытащил оттуда тряпку и принялся за уборку. К счастью, клякса поддалась ей очень хорошо: в конце концов, в основном это была потусторонняя пыль. Через пару минут стена стала чистой. И Экубо решил, что раз уж тряпка всё равно попала к нему в руки, то можно смахнуть пыль и с других уголков офиса. Всё равно никто, кроме него, этим не занимался: никто эту пыль и не видел, а через пару дней она пропадала сама, уступая место новой пыли. Но с ней офис выглядел не очень-то красиво. Диваны, картины, комнатные цветы, шкафчики… Везде чьи-то вещи — лежащие на местах, или брошенные по небрежности, или забытые на работе. Экубо знал, что никто не будет возражать, если он их протрёт, — в этом ему доверяли. Рождественские украшения, которые повесили только сегодня, тоже оказались запылены. Ну и грязный же попался призрак… Экубо осторожно обводил тряпкой лучики золотых звёзд, которые Шигео вырезал из картона. А Томэ вырезала ёлочки. И призрачные останки выглядели на них как бледно-лиловые и розовые иголки: что-то в этом было, конечно, но Экубо и их не пощадил. Им там не место. Он добрался до Рейгенова стола, который оказался поразительно чистым. Экубо только поставил в стакан разбросанные карандаши и убрал ленточку от подарка: бросил в ящик, где хранилось всё их общее барахло. Оставалось последнее дело. Экубо оглядел офис: пустой, чистый, причёсанный. Экубо чуть прищурился. Реальность мигнула — словно в объектив вставили другую линзу. И перед глазами поплыла радужная плёнка, чем-то похожая на мыльную, — вот только её Экубо научился видеть задолго до того, как узнал, что такое мыло. Он посмотрел на реальность по-другому. Как дух. И долго наблюдал, как его дальние родственники — безмозглые, бессмысленные призраки-червячки и призраки-мотыльки — копошатся в углах офиса и бороздят стены, как длинные параходики. Они совсем безвредные — но Экубо смахнул особо настырного червяка с картонной звездочки Шигео. Так-то. К облегчению, никаких менее дружелюбных и более разумных гостей не пожаловало. Только выяснилось, что угол ноутбука Рейгена покрыт какой-то бледно-горчичной слизью. Крайне неосмотрительно ставить сумку с личной техникой на возможно проклятый асфальт. Как будто ничему жизнь не учит эту бестолочь… Экубо вздохнул и снял с ноутбука зреющее проклятье — уже не тряпкой, а руками и своим духовным мастерством. А тряпку убрал обратно в шкафчик и деловито хлопнул дверцей. Теперь хотелось посмотреть на что-нибудь более приятное — да и в пустом тёмном офисе становилось тоскливо. Сегодня под потолок приклеили скотчем две гирлянды: белую и разноцветную, но Серизава, как ответственный взрослый, перед отбытием из офиса их выключил. Молодец, но мог бы и не стараться… Экубо подлетел к розеткам и посмотрел вниз, на два шнура, лежащие на полу. Затем — на свои не слишком надёжные и не слишком материальные призрачные руки. Всякое с ними бывает… Но сейчас он чувствовал себя бодро, энергично, сильно, да и с тряпкой, и с карандашами, и даже с дверцей у него проблем не случилось. Сейчас он здесь хозяин, и это — его вещи. Поэтому он схватился за шнур, и тот легко поднялся в воздух, а Экубо даже как будто прощупал его тяжёлую резиновую оболочку… Вилка воткнулась в розетку. И офис преобразился. Экубо потянуло вверх — он взмыл почти под потолок, и остановился, потому что воздух вокруг загустел и держал его, будто поплавок на воде. Свет белых лампочек на потолке — матовый, будто слой тëплого инея. Цветная гирлянда мерцает: то светится ровно, плавно, и свечение разливается в воздухе медленно, как подтаявший свечной воск; то мигает, и тогда воздух пульсирует, бьëтся, как тысяча крошечных сердцебиений. Это магия, созданная простыми человеческими руками. И она в разы удивительнее, чем всё, что может предложить потусторонний мир. Она непонятная, причудливая и добрая. Тихо. Тихо как под плотными слоями бархата. За окном — застывший в янтаре фонарного сияния город. Огоньки гирлянды рассыпаются и дробятся в стекле, словно стразы, а Экубо не отражается рядом с ними. Его не существует в их реальности. Но он невидимо стучит пальцем по зелёным и красным огонькам, и как будто бы находится в этой комнате вместе с ними. Он внутри её стен, стены удерживают его, но не клеткой, а объятиями. Это — часть его дома. Здесь люди проводят время вместе с ним, зовут его по имени, смеются, дразнят, обнимают ладонями... И когда они уходят, он не перестаëт здесь быть. Он просто остаëтся. И остаётся не просто так: домой в одиночку идти не хочется. У Рейгена был насыщенный день. Экзорцизм в офисе, потом выезд, потом ещё один экзорцизм: праздничный сезон всегда перегружен заказами. А потом украшение офиса, вручение подарков… И хотя Рейген выглядел очень счастливым, желание прилечь настигло его прямо на рабочем месте. Он сказал, что минут десять полежит на массажном столе, да там и заснул. Экубо просочился в массажную комнату сквозь стену — не из-за того, что не мог открыть дверь (мог, конечно же!), а потому, что не хотел шуметь. Рейген спал — так же, как и час назад. Одна нога свисает со стола, развязанный галстук выскользнул из руки на пол, воротник рубашки расстёгнут… Жаловаться потом будет, что всё во сне затекло. Но будить — нельзя. Слишком уж хорош… Экубо подобрался к нему совсем близко, так, что мог видеть крошечные морщинки под глазами и трещинки на приоткрытых губах. Лицо — совсем не напуганное, просто очень уставшее. Рейгена редко мучают кошмары: упущенная выручка зачастую пугает его больше, чем всякая нечисть. Он относится к работе как к работе, но вливает в неë так много сил и энергии... Иногда Экубо кажется, что рядом с Рейгеном он ощущает эту энергию, стремление, страсть — ощущает почти как ауру. Рейген — это воля, желание держаться самому и держать всё вокруг себя. Рейген — бесстрашно глупый или глупо бесстрашный. Самая твëрдая, решительная, прочная, безбашенная стена из всех. Экубо чуть прищурился, реальность снова всколыхнулась и подëрнулась сверкающей плëнкой духовной энергии. Он смотрел на Рейгена, прямо в его спокойное, красивое лицо, но... ничего. Просто человек... Его окружала только магия разноцветных светодиодных лампочек. Экубо бегло окинул взглядом комнату — посторонних нет. И, прикрыв глаза, опустился Рейгену на грудь, ткнулся носом во впадинку у его шеи, задел расстëгнутый воротник, чтобы погладить ладонью ключицу. Рейген вздрогнул, тихо вздохнул. Почувствовал... Не просыпаясь, он обхватил рукой Экубо и крепче прижал к груди — у него это получалось естественным, лёгким движением. Привык. Какая славная привычка... Экубо поудобнее устроил щёку — и пусть ночь течëт дальше, пусть она будет бесконечной — злые духи ведь не умеют спать. Но пока Экубо бережно держит беззащитность Рейгена в ладонях, качает на руках его простую человеческую уязвимость, ночь будет самым прекрасным, самым осмысленным временем. Никакая стена долго не простоит без опоры. Экубо закрыл глаза, и перед ними ещё долго мерцали цветные огоньки гирлянды.