Построждественский местэльф

      Весь праздничный день общежитие гудело. Мемберы носились с украшениями, которые внезапно захотелось купить в последний момент, Хёнджин и Чанбин очень громко выясняли, что лучше заказывать, Феликс в углу кухонной зоны с лязгом точил большой нож, грудным басом заглушая обоих своим «всё исключительно домашнее!». Минхо выпинывал Джисона из телефона, чтобы тот помог закрепить в общей комнате гирлянду, приобретённую Ли буквально только что, Сынмин посмеивался над ними, вырезая снежинки, а Чонин сидел на диване в красном колпаке с белыми пушистыми усами и вышитыми на ткани глазами и смотрел на весь хаос непривычно задумчиво.       Хаос этого дня он обычно любил не меньше остальных и участвовал, почти прыгая по головам старших, чтобы успеть помочь (или же наоборот) во всех приготовлениях. Ему нравятся праздники, и он обожает проводить их в кругу хёнов, потому что они — это его вторая семья. Однако в этот раз его не вдохновляло ни скорое Рождество, ни предстоящие выходные, свободные от всякого расписания.       У него впервые за долгое время перед глазами маячила великолепная возможность наесться до отвала и проспать целый день, перед этим всю ночь потратив на просмотр какого-нибудь многосезонного аниме. Но нет.       И причин тому было бы много. Если бы он, конечно, выписывал на листок свои мысли, правда, все они сводились к одному, по-детски обидному, простому факту — самый главный хён сегодня занят. Чонин знал об этом, можно сказать, заранее и даже готовился, чтобы не светить унылой рожей весь праздничный день перед остальными мемберами. Закрыться в своей комнате было невозможным — всё равно вытащили бы, как это произошло с Хёнджином. К слову, ор диких шимпанзе на кухне затух, а уже через минуту оттуда вышел Чанбин, донельзя довольный, почти парящий и сияющий. Вероятно, Феликс пообещал настоящий королевский ужин.       — Чё творим, детишки? — Со с размаху бухнулся на диван, закидывая руку на спинку за головой Чонина, чтобы сделать пакость — воспользоваться задумчивостью младшенького и одним взмахом сдвинуть его шапку на глаза, ероша затылок и вешая локоть на шею в излюбленном удушающем приёме.       — Ч-чанбин-хён! — возмущённый писк не заставил ждать.       Ян скорчил брезгливую мордашку и скинул наглую ручищу, морщась и отодвигаясь на другой край, как можно дальше от очередной тактильной занозы. Поправив колпак, он отвернулся и упёрся глазами в ёлку. Такую красивую, сияющую ёлку и погрязших друг в друге Минсонов. Этим хорошо. Они, запутавшиеся в многострадальной гирлянде, валялись под деревом и, кажется, были в шаге от более откровенных действий, чем плотно прижатые друг к дружке тела и загребущие руки Минхо в неположенном месте на Джисоне.       Чонин отвернулся и оттуда, а спустя секунду резко вскочил и утопал в комнату за телефоном. От Чана по-прежнему не было никаких сообщений, нигде. И вот стадия обиды перерастала в лёгкую злость с привкусом разочарования, а эмоционально нестабильный Чонин, безжалостно швырнув гаджет обратно на кровать, глянул на себя в зеркало на шкафу, натянул красный колпак, поправил белый понпон и широко оскалился в улыбке собственному отражению. Свои качели он оправдывал тем, что его знак зодиака — водолей, и потому ему было позволительно. И вот Ян вылетает из комнаты так же резко, как появился, и отправляется на кухню со светлым намерением во всём обязательно помочь Ёнбок-хёну. И не так важно, что его помощь будет заключаться в мельтешении под рукой и утаскивании самых вкусненьких кусочков.       Ближе к десяти вечера в гостиной был собран стол, Минсоны в прихожей выпутывались из пуховиков, бренча пакетами с алкоголем, и Сынмин гонял «назойливых мух с немытыми лапами» от аппетитно и великолепно пахнущих блюд, а Чанбин с Чонином, получившие это звание, громко хохотали, обходя его с двух сторон и щекоча.       Предвкушающее веселье разрасталось, и в самый его разгар внезапно влился лидер, выскочивший из-за ёлки в ободке с оленьими рожками поверх растрёпанных после шапки выкрашенных в русый волос. Он громко закричал поздравление, заставляя Чанбина с открытой бутылкой соджу вздрогнуть, подарил всем разом свою особенную тёплую улыбку и, быстрым взглядом метнувшись к младшенькому и оценив ситуацию — пробраться в его сторону было невозможно и места свободные там отсутствовали, — глазами извинился, неловкость застыла в его зрачках на мгновение, в которое Хёнджин утаскивал Чана к стулу возле телека. Итак, настроение Чонина подпортилось второй раз.       Окончательно же и бесповоротно оно затерялось на дне седьмой рюмки — старшие за ним больше не следили, занятые своими разговорами, подарками, жалобами, анекдотами и прочими старческими штучками. Вместе с утерей рождественского духа и веры в чудо в этот вечер исчез и Чан, сердечно извинившийся и оправдавшийся тем, что нужно вот прям чуть-чуть и именно сегодня доделать. Итак, Чонин обиделся. И ушёл спать, стоило входной двери общаги закрыться с тихим щелчком, который он один и слышал.       Его исчезновения никто и не заметил, а потому младший завалился на постель, швырнув носки и колпак в сторону кровати Минхо. И до рождественских колокольчиков на ёлке ему было на мнение Ли об этой выходке.       Было почти пять часов утра, когда Морфей, уставший убаюкивать всех алкашей разом, испарился, и Ян открыл глаза. На удивление, его не мутило, голова пока почти не болела и лишь жуткий сушняк напоминал о выпитом накануне. А ещё мысль. Она была яркая, ясная, твёрдая, как лёд в морозное утро, свисающий с козырька подъезда или растёкшийся у последней ступеньки и притаившийся под снегом. Настолько же и коварной.       Чонин поглядел в потолок, на котором светилась наклейка галактики, которую ему, как самому маленькому, вручили месяц назад со словами «мне показалось, это именно то, что нужно тебе». Вот, кстати, всё вокруг у него завязано на одном и том же человеке. Стоило ли воспроизводить в голове того, кто вручил эту милую малость? Он возникал в воображении, не спрашивая разрешения.       Итак, Чонин ухмыльнулся во мрак комнаты, аккуратно, предотвращая случайный скрип кровати, встал, прихватил с подставки с зарядками телефон и шмыгнул в ванную, где можно было закрыться и хорошенько подумать, потому что в это время все ещё спали. У него было двадцать свободных минут, а потом ему придётся вернуться в постель на несколько часов. Но он был всем сердцем уверен, что свою затею претворит в жизнь и не только поквитается с хёном, перешедшим все границы, но ещё и раз и навсегда прояснит статус их таких шатких, робких, только-только разузнанных чувств.

***

      Банчан завалился в общежитие в половину седьмого утра. У него слегка кружилась голова от ночи, проведённой без сна и отдыха для мозга, а потому страдала координация, а совесть била в колокол — он мог разбудить ребят.       Из ванной навстречу ему выплыл Чанбин с зубной щёткой во рту и пастой на губах. Он приветственно махнул ладонью и скрылся обратно. Где-то справа шипел чайник, а из чьей-то комнаты раздался раздражающий звон. Утро в общаге началось в то время, когда у Чана вот-вот захлопнутся и намертво склеются веки, а конечности враз потеряют силу дотащить тело до кровати. Минхо, выглянувший из кухни, покачал головой и явственно закатил глаза, но не прокомментировал, и на том ему огромное спасибо.       Чан неловко улыбнулся, мол, не я такой, и скрылся за дверью.       …сон был непривычно ярким. Прям-таки ослепительным. Настолько реалистичным, что ощущался вроде и в руках, и где-то около паха на бёдрах. Всё и сразу, в общем. Чудесный мор светил солнышком в виде улыбки и не давал миру спящего погрузиться в благословенную темноту. Так и говорил, что пора вставать, пока не аукнулось чем тяжёленьким. Такие шутки мозга были вновинку, хоть и возникали раз в четвёртый. Однако не так ослепительно же!       — Я что, в студии головой так сильно ударился… — хриплое нечто выдают его связки, слипшиеся от сухости во рту.       Ехидный смешок, как ледяная вода, скатился по лицу, оставляя мороз от неожиданности. Глаза чудом сами собой разлепились, испуганно воткнувшись в нечто прямо перед собой.       — Крисмас ивл, джингл, джингл, джингл олл зэ уэй, — шепнули на ухо и выпрямились.       То самое нечто отодвинулось, оказавшись плечом, с которого свисал рукав широкой футболки. И вот свет вернулся. С одной лишь разницей — теперь наяву.       — Или нет, — наглец склонил голову вправо резко, как кукла с неустойчивой шеей. И показательно медленно выползла на лицо милая улыбочка, без которой это лицо невозможно было увидеть в «свете» практически никогда. — Доброе утро, Чани-хён.       Пальцы, лежавшие на его груди, вдруг зашевелились. И так явно застучали «Oh, jingle bells, jingle bells…», что и вопроса как-то не возникло. Собственные руки обнаружились немного на чужих бёдрах. Ладно…       — Чонин-а, что это? — растерянность не то что бы сквозила, она явно расположилась на его лице.       — «Это» — это что, хён? — Чонин склонил голову на другой бок и наклонился ниже, что-то разглядывая около головы старшего.       — Это ты, сидящий на мне, — тяжеловато выдохнул, Чани-хён, что это с тобой? — Не пояснишь?       — А надо ли? — Чонин резко выпрямился. Идеальная осанка. Идеальное попадание на член.       — Что за невоспитанный ребёнок, — и стоило озвучить необдуманное, при этом закатывая глаза, как руки, в принципе очень удобно расположенные, что-то инородное отрывает от пристанища и тащит вверх. Чан округляет глаза сильнее и задирает голову — на запястьях кожаные ремешки. Где-то он их уже видел… Да не об этом речь! — Чонин?       — Поговорим, наконец?       Банчан прищурился. Подался вперёд слегка, глядя в лицо. И так минуту. Или две. Замер, что-то выискивая. У Чонина бровь медленно поползла вверх с таким недоверчивым сарказмом, что мужчина под ним сдался и откинулся назад. Его глаза, словно в неверии, округлились.       — Что это за реакция? — усмехнулся Ян. Невесело. Чану показалось, что он увидел в этой усмешке толику отчаяния. — Что тебя не устраивает, хён? Может быть, ты передумал? Или я неправильно понял тебя тогда, неделю назад, когда ты, Чани-хён, целовал меня? Скажи же что-нибудь, объяснись. Почему ты мучаешь меня, хён?       Чан закусил губу. Чонин сверлил его ключицы, выпирающие над кромкой широкого ворота футболки. И он, погрязший в мыслях, совсем не видел того, что творилось с лицом и взглядом старшего. А тот вдруг пожалел, что его руки связаны и зафиксированы над головой. Так хотелось обвить их вокруг талии этого наглеца, делающего выводы быстрее, чем пролетают праздники, и прижать к себе да покрепче, дабы эти мысли не мешались в светлой головушке и не путали малыша, всего лишь желающего внимания от определённого человека.       Лидер заулыбался, пытаясь чуть приглушить свои расцветшие чувства, а то ещё порвёт ремешки, которые мелочь — он вспомнил — стащила у Феликса. Банчан привык заканчивать работу любой ценой, у него было стремление, в которое он окунался с головой, и выныривал с трудом. Ему ещё только предстояло научиться отдавать больше себя именно этому малышу.       Чан ещё раз взглянул на младшего. Тепло разрасталось в его груди, лёгкие щекотало нежными цветами крепкой влюблённости, которая расширяется каждый день, проведённый рядом. Которая растёт и превращается в нечто более сильное. Эта привязанность изначально была особенной. Потому что маленький. Потому что с тележкой комплексов и стеснением, с которыми нужно было помочь справиться. Потому что сложный характер и переходный возраст. Человек, сидящий на его бёдрах, рос на его глазах и под его руководством. Конечно, не один Чан растил этого ребёнка, но на нём лежала вся ответственность. А Чонин, он был и остаётся нуждающимся во внимании. Сначала привычно лез под руку, потом что-то стало меняться. И нежность и преданость в его глазах вдруг обнаружились отнюдь не просто младшебратские. Но Чан, кучу времени проводивший в студии наедине с собой, имел возможность плавно проанализировать и принять действительность. Сначала — чувства Чонина, о которых он пока молчал и вряд ли осознавал полностью. Затем — свои, возникшие внезапно, но как-то… правильно?       — Нин-и, — ласково протянул Чан. Донсен не откликнулся. — Чонин-а…       Чан повёл бёдрами, желая растормошить Яна.       — Х-хён… — Чонин сглотнул, не поднимая головы. А старший заметил его вмиг вспыхнувшие щёки. Следом осознание бахнуло не только по голове, но и органу пониже. Вот же чертёныш!       Чонин изначально уселся в неположенном месте. Да ещё настолько удачно, что достоинство Чана расположилось прямиком меж ягодиц младшего. До данного момента это обстоятельство было совершенно неважным, однако же…       — Давай я скажу всё, что тебя интересует, расскажу абсолютно всё, только… — взмолился Чан, сложив брови домиком и глядя преданным щенком. — …пожалуйста, сдвинься, чууууть-чуть. Самую малость, Нин-и.       Чонин вскинул голову, сощурившись точь-в-точь как лиса. Банчану поплохело. От этой мордашки нельзя ждать чего-то хорошего. Вот абсолютно. Он вдруг ухмыльнулся широченно и коварно. Ручки свои сложил на чужой груди, разминать мышцы начал, ненавязчиво так ущипнув сквозь футболку за сосок. А лицо — ну ангел во плоти!       — Не-а, — хмыкнул Чонин, щекоча подушечками пальцев кожу. Ткань этому немного мешала.       — За что мне такое наказание, — пробормотал Чан, крепко зажмурившись на секунду.       — За Рождество, мой милый хён, — незамедлительно припомнил младший. — За Рождество и подарок, который я, между прочим, долго выбирал.       — Ох, Чонин-а, только не двигайся!       — Нет уж, хён, теперь ты в моей власти.       Чонин склонился над лицом хёна, и тот только теперь заметил на его голове зелёный колпак, а на ушах — накладные вытянутые ушки. И, чёрт возьми, его ноги, прижимавшиеся по бокам, совершенно обнажены!       — Ох, совсем забыл, — притворно прощебетал Ян и внезапно прогнулся назад, дабы дотянуться до своих стоп и повыше подтянуть зелёные гетры… Что-то мелодично звякнуло. Чан судорожно втянул воздух через рот. — Колокольчики, — по-детски счастливо произнёс Чонин и пошевелил ногой, создавая новый звон.       — Ты что, эльф-мститель?       — Ага, построждественский местэльф. А теперь, хён, скажи-ка мне ещё раз, что ты чувствуешь…       Банчан дёрнулся. Никогда бы он не подумал, что пропущенная рождественская ночь так аукнется ему.       Признаться, это была приятная месть… Он бы назвал её подарком. Только Нин-и пока лучше об этом не знать.