Мой мир

Свечи горели тускло, их дрожащий свет словно опасался разбудить то, что затаилось в глубине теней. В комнате стояла вязкая тишина, нарушаемая лишь шорохом ткани и редким потрескиванием фитилей. Служанки сидели плечом к плечу на узкой лавке, их руки привычно занимались делом, но движения были медленными, будто каждая боялась сделать лишний звук. Казалось, сами стены вслушивались в их дыхание. — Видели нового? — робкий голос, слишком звонкий для этой тишины. В нем дрожала надежда, смешанная с запретным любопытством., — Он такой высокий, статный… Жаль, лица не разглядела. Интересно было б на него посмотреть. — Посмотреть? — старшая фыркнула. В ее глазах сверкнуло что-то острое, не верящее в чудеса. — Чего на него смотреть. Они все одинаковые. — Ой, боюсь я этих новеньких, — тихо выдохнула еще одна, ее взгляд метнулся в сторону двери, словно там кто-то стоял. — Порядков здешних не знают… жди беды,— голос ее был низким, глухим, холодным, как сталь, полежавшая в снегу. Старшая прищурилась. Внутри нее, за маской равнодушия, кипела усталость, тяжелая, как камень. Опять новенький… Сколько их было и сколько будет? Сколько сломанных, выжатых и искалеченных еще сидит по подвалам? — Все они одинаковые… приходят злые, дикие, — сказала старшая, и слова ее звучали твердо, но в глубине глаз на миг дрогнула тонкая искра жалости, будто спрятанная очень глубоко в сердце.— До того, как меня обратили… Я замуж хотела выйти. Мы жили рядом с замком, в поселении людей. Все было спокойно… пока они не пришли. Новообращенные. Она сжала подол так, что костяшки пальцев побелели. — Меня избили…Я думала умру… — голос ее дрожал, но каждое слово рассекало тишину, как лезвие, — а потом… было еще хуже. Сорвали одежду, как озверевшие, и смеялись, пока я захлебывалась криками. Ее плечи сжались, словно от холода, но в глазах плескалась ненависть. — Взяли меня прямо в грязи… как животное. Все это — на глазах у моего жениха. Она судорожно втянула воздух, и на миг показалось, что запах той ночи все еще витает вокруг — затхлый, тяжелый, с примесью боли, крови и мокрой земли. — Я видела, как свет в его глазах тухнет… как жизнь уходит, а я… не могла даже коснуться его. — Она проглотила подступивший ком, но голос все же сорвался. — Тогда я молила, чтобы смерть пришла и забрала нас обоих. Но нет… я осталась. И меня обратили принудив служит здесь. Тишина была такой плотной, что казалось, стены впитали ее слова. Даже пламя свечей едва заметно пригнулось, будто в страхе. Третья служанка склонила голову, взгляд ее скользнул куда-то в сторону, будто она боялась встретиться глазами с другими. — Мы ничем не лучше них… — слова прозвучали тихо, почти с извинением, но в конце уголки ее губ дрогнули в горькой усмешке. — Вон, посмотри на себя… глаза мертвые, пустые. В тишине это признание прозвенело особенно холодно. Кто-то нервно сглотнул. — А… госпожа спит? — спросила новенькая, будто пытаясь перерезать эту вязкую тему, но в ее голосе слышалась не только попытка уйти от разговора, а еще и робкое, почти детское желание, чтобы кто-то сильный и страшный был далеко. — Да кто ее знает… — первая служанка понизила голос, в котором скользнул едва заметный оттенок страха. — После того случая, когда за ее выходку убили служанку, я к ней вообще подходить боюсь. — А это когда такое было? — новенькая подалась вперед, но голос ее дрожал, будто она чувствовала, как тяжелеет воздух в комнате. Никто не заметил тонкую тень за приоткрытой дверью. Их госпожа стояла там, едва дыша, и каждое слово, сказанное в комнате, впивалось в нее острыми иглами. Губы ее тронула едва заметная улыбка — то ли от удовольствия слушать чужие страхи, то ли от зарождающейся злости. — Тебя тогда не было… да и меня тоже, — тяжело вздохнула другая. — Мне слуга рассказал и остерег: подальше держись. — Странная она… — тихо добавила третья, и в ее словах проскользнула тревога. — Кровь человеческую не пьет. А еще у нее в комнате никогда не закрываются шторы… Лучше бы поселили ее к людям. У нее с ними… больше общего. Слова повисли, словно натянутая нить, готовая лопнуть. — А может, и не казнили ту служанку… — почти шепотом произнес кто-то из угла. — Слышала я… госпожа выпила ее досуха. Только пепел остался… Может, и сейчас она бродит где-то поблизости… ищет жертву одинокую.Новенькая вжала голову в плечи, будто пыталась спрятаться от чьего-то взгляда. — Да призвал хозяин демона из потустороннего мира… — вдруг заговорил третий голос, глухой, с мрачным оттенком. — И жену свою не пожалел. Чего ему только не хватало… Их разговор прервал внезапный, резкий стук. Звук был таким сильным, что казалось — он ударил не только в дверь, но и в сердца, выбивая из них ритм. Эхо растеклось по стенам, холодное и зловещее, будто кто-то невидимый провел когтями по камню. Служанки вздрогнули. Взгляд старшей метнулся к двери, и, не удержавшись, она приоткрыла ее, словно надеясь убедиться, что там пусто. Но вместо пустоты увидела — скользнувшую за поворот тень. Быструю, будто живая, но слишком легкую для живого существа… — Чтоб ты сгорела… — прошипела она сквозь зубы. Ее глаза блестели от страха, а пальцы вцепились в косяк, пока она плевала вслед исчезнувшему силуэту — отчаянно, как будто слюна могла оттолкнуть это зло. — Это она… — прошептала другая, пряча взгляд и прижимая к себе руки. — пришла за нами… Младшая зажмурилась, и на секунду показалось, что пламя свечей стало ниже, как будто само боится высветить происходящее. Дверь захлопнулась глухо, засов встал на место с коротким, сухим щелчком. И в этой вязкой тишине остался лишь глухой стук сердец, сливающийся с едва слышными, но все более отчетливыми воображаемыми шагами за стеной. Резкий удар каблуком прогремел в пустом коридоре, словно выстрел. Нельзя было позволить им поймать себя. Но и слушать снова эти вечные шепоты, гадкие слова за спиной — было невыносимо. Вот так и живёшь, — пронеслось в голове. — Спрятанная подальше от всех. Видишь хоть кого то только тогда, когда в темноту входит бледная служанка с кубком крови… и даже она смотрит так, будто рядом с чудовищем. — «Лиавель Морэллен! Опять за старое? Бегаете по коридорам, пугаете прислугу. С таким успехом скоро еду вам будет подавать конюх!» — девичий голос сорвался в нервную пародию, копируя сварливый тон старшей служанки. Она не сбавляла шага. Босые ноги шлепали по холодным каменным плитам, каждый удар отдавался тревожным эхом, будто за ней действительно гнались. Пальцы впивались в старые туфли и потрепанный отцовский дневник — украденный сегодня из его кабинета. И вдруг — сжатие в груди, будто сердце перехватило холодной рукой. Зачем я это сделала? — паническая мысль обожгла. Они всё расскажут… донесут отцу… придут… накажут… Старая, липкая волна страха поднялась изнутри. Та, что заставляла её прятать лицо в ладонях, замирать прислушиваясь к каждому звуку. И как бы она ни убеждала себя, что выросла и сильнее этого — ненавистная дрожь возвращалась снова и снова. Она ненавидела себя за это чувство. За то, что даже дерзость её шагов звучала, как отчаянная попытка заглушить страх. Все считали её исчадием бездны. Ни у кого и мысли не возникало узнать, какая она на самом деле. Юная девушка, способная часами любоваться цветами, прислушиваться к дыханию ветра, мечтать о тепле… о том, что однажды найдется кто-то, кто увидит её настоящую и примет. Но теперь это казалось ей наивной, почти смешной мечтой. В этом доме надежда выглядела не иначе как жалкой прихотью. Любая крупица доброты здесь тонула в холоде каменных стен, будто их толща сама глотала свет и чувства. Сегодня всё показалось странным: кабинет отца был не заперт, как и многие другие двери. Слишком много случайностей для этого дома. Вряд ли это просто небрежность прислуги… — подумала Лиавель, осторожно прижимая к груди дневник. Значит, отец в замке? Или тоже уехал? Она поднялась по винтовой лестнице. Здесь, в узком проходе, дыхание камня становилось ледяным, а ветер завывал в бойницах, словно сам замок охранял свои тайны и не желал пускать её дальше. На вершине башни Лиавель чувствовала себя хозяйкой. Не потому, что могла чем-то управлять, а потому, что никто не смел вторгнуться в её уединение. Там не было чужих глаз и осуждения. Только холодные стены и редкие солнечные лучи, робко скользящие по каменному полу, словно случайные гости, затерявшиеся в этом вечном мраке. Но иногда, когда ночь ложилась на замок, а тьма заполняла каждый угол, башня становилась клеткой. Тишина оборачивалась давящей, и даже ветер за окном казался не свободным, а пленником, которому, как и ей, некуда бежать. Она ловила себя на том, что прислушивается к шорохам, будто в них скрыт ответ — кто она на самом деле: хозяйка или узница. Лиавель торопливо захлопнула дверь, прижимая её всем весом плеча — проржавевшие петли обычно сопротивлялись, но сегодня поддались неожиданно легко, словно сама комната спешила укрыть хозяйку от остального мира. Только убедившись, что дверь держится, она выдохнула и откинула волосы со лба. Собственное сердце стучало слишком громко, но в этой тишине его ритм постепенно успокаивался. Здесь, в её комнате, маленькой, холодной и всё же единственной, где никто не мог войти без стука, Лиавель могла хотя бы притвориться свободной. Она шагнула к кровати, бросила на пол изношенные туфли и, как ребёнок, прыгнула на жёсткий матрас, вжавшись в серые покрывала. — Эта девчонка проклята… — её голос сам собой перешёл в злое, утрированное подражание. — Какая она ему дочь? Господин и взглянуть на неё не хочет… Слова вышли слишком естественно, словно жили внутри неё всё это время. Лиавель сморщила нос, будто сама от себя хотела отмахнуться, и прижала лицо к подушке. Но насмешливый шёпот служанок не утихал в её памяти — казалось, замок сам повторял его, подмешивая к эху сквозняка. Она вскочила и, не выпуская дневник из рук, стала прохаживаться по комнате, торопливо нашептывая самой себе, словно в этом была защита: — Скоро утро… и время вампиров закончится. Главное — дождаться. И тогда я буду в безопасности… хотя бы до следующей ночи. Ткань ночной сорочки сбивалась на коленях, слишком длинная, чужая. Подобрав подол, Лиавель взобралась на широкий подоконник, положила рядом заветный дневник. Камень был ледяной, холод обжигал кожу, но она не сдвинулась, только крепко обхватила себя руками и сжалась в маленький клубок — в ожидании первых лучей. Взгляд скользнул по тесному пространству комнаты. Холодные, незыблемые стены давили своей глухой тяжестью, будто вбирали и прятали в себе все страдания, пережитые здесь. Но одно место всё же оставалось для неё источником утешения — это большое окно с широким подоконником. За стеклом рождался новый день. Серые тени еще держали холмы, но в небе уже плыл свет — мягкое золото, разлитое тонкой дымкой, прорывалось сквозь облака розовыми мазками. Лес внизу походил на море, густое и темное, и по этому морю свет прокладывал свой путь, окрашивая верхушки деревьев. Река вилась, как серебряная змея, убегая за горизонт. С каждой минутой картина становилась ярче, теплее, живее. Но для Лиавель этот рассвет оставался за границей стекла — прекрасным, но чужим миром, в котором её не существовало. В её глазах теплилась крохотная искра надежды, едва уловимая в мягком утреннем свете, пробивающемся сквозь широкое окно. Шестнадцать лет она наблюдала одно и то же — рассветы и закаты, насмешки и холодные улыбки слуг внизу, тяжёлое дыхание замка. Она росла, но стены не менялись. Камень был равнодушен к её возрасту, к её мечтам, к её крови, в которой переплелись два начала: эльфийское — тянущееся к свету, и вампирское — вечное, тёмное, хищное. Иногда ей казалось, что башня держит в плену не только тело, но и сознание. Время текло мимо, она видела, как внизу менялись люди, ломались их жизни, но внутри неё самой всё будто застряло в одной точке. Она снова и снова проживала одни и те же чувства — вспышку страха, унижения, чувство брошенности. Как будто её внутренние раны не заживали, а только открывались заново при каждом шорохе, каждом взгляде, каждом шёпоте за спиной. Голоса служанок оживали в памяти сами собой, даже сейчас, в тишине. Иногда они звучали так отчётливо, что девушка хватала себя за голову, стараясь вытеснить их, но они возвращались снова — как будто замок шептал их вместе со сквозняками. В глубине души Лиавель понимала: они не так уж и ошибались. Замок и правда высасывал из всего живое. Из людей, из нее самой. Лишал тепла, окрашивал в холод даже её мысли. И в её сердце жила пустота, похожая на яму, в которую падали все её воспоминания и мечты. — Ночнушка мамы… на мне её запах, наверное, — прошептала Лиавель, и уткнулась носом в ткань. Она не знала, что чувствует: утешение или отчаяние. Запах был слабым, выцветшим, возможно, давно вымышленным её памятью, но всё равно возвращал к тому, чего у неё никогда не было. Пальцы крепче сжали маленький амулет. На крошечном портрете — женщина с мягкими чертами и глазами, в которых еще светился солнечный мир. Эльфийка. Мать. Её лицо было спокойным и нежным, но для Лиавель этот взгляд оставался чужим — словно картина, на которую страшно смотреть, потому что она напоминает о том, чего у тебя никогда не будет. Глаза постепенно наполнялись слезами, но они застревали где-то внутри, не проливаясь. Всё повторялось снова и снова: «я ничья, я чужая, я не должна здесь быть». Эти слова звучали в голове голосами служанок, отца, даже собственным шёпотом, — настолько громко, что временами казалось, будто она слышит их вслух. Иногда ей чудилось, что мать смотрит на неё сквозь время, безмолвно, но с тихим обещанием: за пределами этой башни есть жизнь, которой можно коснуться. Лиавель цеплялась за это, как за спасительную нить. Но каждый раз надежду перебивала другая мысль: а вдруг отец прав? вдруг всё, чего она коснётся, погибнет? В груди тянуло, будто тугим узлом. Ей хотелось рассказать матери всё: как несправедлив и холоден с ней отец, как безразличны и жестоки слуги и как она живет в этой башне совсем одна, не понимая зачем и почему. Ей хотелось верить, что мать поняла бы её и не отвернулась, как отец. Но в ту же секунду эта мечта рушилась — и оставалась только горечь. — Наверное… нужно переодеться в свое, — прошептала Лиавель, сама себе, в пустоту. Слова звучали так, будто их вырвали из глубокой ямы. Она провела ладонью по ткани ночной сорочки, слишком широкой и мешковатой, пахнущей не собой, а чужим прошлым. — Хотя… кому я нужна такая? — уголки её губ дрогнули, но улыбки не вышло. — Даже накормить больше никто не приходит… не то что спокойной ночи пожелать. Она опустила голову, уткнувшись лбом в холодный амулет. Башня молчала, но это молчание звучало громче любого ответа. Взгляд её скользнул за горизонт — туда, где первые лучи рассвета медленно окрашивали горные вершины в золотой. Этот свет был для неё запретным, почти враждебным, но всё равно манил — как что-то непостижимо далёкое и прекрасное, как мечта, которую страшно иметь. Во дворе, далеко внизу, придворные иногда перешептывались, думая, что она не слышит: — Была бы нормальная, знала бы: от солнца нужно держаться подальше. Один луч — и она вспыхнет, как спичка. Эти слова въедались в память, словно занозы. Она слышала их слишком часто, чтобы отмахнуться. И всякий раз сердце сжималось, будто внутри оживала давняя, липкая волна страха: а вдруг правда? Но Лиавель знала — смерть от солнца была бы слишком лёгкой участью, куда легче, чем медленное угасание здесь, в тени этих стен. Она подняла руку, осторожно, словно совершала запретный обряд, и позволила первому бледному лучу скользнуть по коже пальцев. Свет не жёг. Он ложился мягко, как дыхание, как прикосновение, которое она почти забыла. Сквозь её тонкие пальцы рассвет просачивался внутрь — и ей на мгновение показалось, что тепло задержалось под кожей, дрогнуло в венах, там, где обычно царил только холод. Она не отводила взгляда, пока глаза не защипало от яркости. Вдохнула глубже, чем обычно, и грудь болезненно сжалась, будто не привыкла к такому объему воздуха. Для других её рода рассвет был чужим, враждебным. А для нее — почти родным. Почти. Напоминанием о том, что она всё же живая, и что, может быть, в сердце ещё осталось место для чего-то большего, чем холод и тьма. В такие мгновения она ловила себя на мысли, что могла бы часами сидеть вот так — глядя, как мир медленно пробуждается, и верить, пусть только на несколько минут, что за стенами башни существует жизнь, где её могли бы принять такой, какая она есть. — Наверное, он будет в ярости, когда не найдет дневник на месте, — прошептала Лиавель, и звук собственного голоса заставил её вздрогнуть, будто чужой человек заговорил внутри. — Хотя пропажу вещей мамы он не заметил… может быть, и этого не заметит… Тонкая, почти прозрачная в свете рассвета рука нервно скользнула по кожаному переплету. Кожа под пальцами была шероховатой, тёплой от её прикосновения, и этот контраст лишь усилил спазм в груди. Сердце сжалось так сильно, что дыхание на мгновение перехватило. Воспоминания хлынули обрывками: тяжёлые шаги в коридоре, хриплый скрип двери, его тень на пороге. Не смотри ему в глаза. Не говори. Не дыши громко. Даже мысль о возможной встрече с отцом выбивала её из равновесия, вбивала глубже в собственное тело. Она ни разу не видела на его лице ничего живого — ни тепла, ни сожаления. Только холодную, обжигающую злость. Без крика, без ударов… но от того страшнее. Взгляд, которым он прожигал её, был хуже боли. Этот взгляд преследовал её в снах, заставляя просыпаться в темноте с бешено колотящимся сердцем и дрожью, от которой невозможно было избавиться. И всё же, сквозь этот ледяной страх пробивался другой, упрямый порыв: надежда. Небольшая, почти болезненная искра. Она жаждала найти в этих страницах ответы — о нём, о матери, о том, почему её жизнь превратилась в заточение. Быть может, там, между сухими строчками и ровным, безжалостным почерком, скрывался ключ. Ключ не только к её свободе, но и к пониманию самой себя — странного ребёнка, в чьих жилах смешалась кровь вампира и эльфийки. Её руки слегка дрожали, когда она вставляла амулет в замочную скважину дневника — момент, наполненный и страшным трепетом, и яркой надеждой. Сердце стучало так громко, что казалось, вот-вот вырвется из груди, разнося весть о страхе быть пойманной и о жгучем желании узнать правду. Он узнает. Он всегда узнаёт. Мысль вспыхнула и зазвенела, как ржавый колокол, и вместе с ней в памяти ожил взгляд отца — жестокий, полный безмолвного неодобрения. Он никогда не повышал голос, не поднимал руки, и от этого его осуждение било сильнее, чем удар. Ты — ошибка. Ты — позор. Эти слова он никогда не произносил, но Лиавель слышала их каждый день, в каждом холодном взгляде, в каждом молчании. Она прижала дневник к груди, вдавливая переплёт в кожу так, что тот оставлял след, будто этот тяжёлый том мог заслонить её от страха. В груди поднялась старая, мерзкая дрожь — та, что приходила всегда, когда шаги отца раздавались за дверью. Лёд разливался по венам, дыхание становилось поверхностным. Если он откроет дверь сейчас — всё, конец. Прятаться негде. Тихо выдохнув, будто собираясь нырнуть в чёрную воду, из которой не будет пути обратно, она всё же повернула амулет. Замок щелкнул. Звук был слишком громким, будто разнесся по всей комнате, по всей башне. Лиавель на миг закрыла глаза, обхватив себя руками, чтобы не потерять опору. Я здесь. Все будет хорошо. Это мои руки. — мысль пронеслась резко, как всегда в моменты, когда реальность становилась слишком невыносимой. Пальцы всё ещё дрожали, когда кожаный переплёт медленно раскрылся. Первые строки резали взгляд, словно острое лезвие: холодный, бездушный почерк, буквы, в которых не было жизни. “ Пишу это, чтобы не забыть кому я должен своим положением и в чем виноват сам. Сейчас жажда немного ослабла и я наконец принадлежу себе, но я не знаю, что ждет меня впереди. Легенда о Луминеаре… Для других — сказка. Для меня — приговор. Говорят, когда мир тонул в хаосе, Луминеар, Бог Света, пожертвовал собой, создав первых эльфов и драконов. Эльфам он даровал мудрость, красоту и магию света — ту, что способна исцелять и поддерживать всё живое, хранить гармонию. Драконам он дал силу и пламя, чтобы они стали щитом этого мира. Но из глубин тьмы восстал Зверь Хаоса. И тогда Луминеар отдал ему себя и остаток своего света, надеясь, что даже чудовище сможет узнать, что значит любить. Иногда, раз в многие века, рождались особые — потомки Луминеара, дети, в чьих жилах текла божественная кровь, — Азари. Одним лишь своим существованием они удерживали Зверя, сдерживая хаос на границе мира. Последняя из них была девочкой. Я убил её. Я никогда не забуду этот момент, крики уже стихли. Остался лишь запах крови — тяжелый, удушающий, липкий. Она лежала на земле, рассеченная моим мечом. Белые, как первый снег, волосы спутались и пропитались багровыми пятнами. Полуприкрытые глаза хранили последний отблеск света, словно осколок самого Луминеара, чудом уцелевший среди этого мрака. Я подошёл, не веря. Руки дрожали, когда я коснулся её щеки — холодной, безжизненной, словно мрамор. …И в тот миг я понял как ошибался, поверив словам предателя Ксарвина, она не была зарождающимся злом, она была надеждой этого мира и вместе с её дыханием я погасил последний луч, удерживавший тьму. Бежать было поздно .Мир замер… а потом содрогнулся. Сначала — тихий треск, будто рушился лёд. Затем — низкий гул, разнёсшийся от самой земли до небес. Лес, еще недавно полный жизни, начал гнить на глазах. Я стоял посреди этого умирающего мира и понимал: моими руками началась новая эра — эра хаоса. Тогда из мрака леса, тяжелого и неподвижного, как сама смерть, вышел он — Зверь Хаоса. Его глаза горели тускло-красным, в них пульсировала боль и древняя ярость. Но в этой ярости была и скорбь — он смотрел на девочку так, как смотрит родитель на мертвое дитя. — Ты отнял у меня то, что было дороже жизни, — его голос не звучал, он просто заполнил собой мое сознание, проникая в глубину разума. — Ты пролил кровь света, и теперь твоя душа принадлежит тьме. Он шагнул ближе. Мир вокруг потемнел, словно солнце исчезло. Я почувствовал, как вены обжигает ледяной огонь, как сердце останавливается, уступая место чему-то чужому и ненасытному. — Отныне каждый рассвет будет для тебя пыткой. Ты будешь вечно скитаться по миру теней, пить кровь живых, но насытиться так и не сможешь. Это проклятие — вечное бремя, что ты несёшь по земле, порождая себе подобных, словно тень зла. Способный порождать лишь смерть вокруг себя и только тогда, когда ты своими руками уничтожишь живую плоть, от плоти твоей, долг будет уплачен. В тот миг что-то во мне сломалось. Все, что я помнил о себе, о мире, о цели — исчезло, оставив только зияющую пустоту. Я убил ее. Последнего Азари. Ребенка, которого стерег Зверь Хаоса, и которого я должен был обойти стороной любой ценой. Я чувствовал, как тьма внутри меня ликует, а свет — умирает. И тогда я понял: мой конец начался не в тот момент, когда я пролил ее кровь, а в тот миг, когда я впервые встретился с Ксарвином Дрегором… Не по своей воле, но моей рукой. И в тот миг цепь, удерживающая Зверя Хаоса, оборвалась. Проклятие обрушилось на меня — жажда крови, вечная тьма, и память о ее крошечных руках, которые я больше никогда не смогу коснуться. Я закричал, но крик утонул в тьме, что заполнила меня как поток воды, не давая вздохнуть, падая туда откуда нет пути назад. Когда я открыл глаза, все уже было иначе — я слышал, как бьются сердца живых, различал запах теплоту их крови, и знал: назад пути нет. Это был мой конец… и конец мира, который я знал. Я бежал из леса, не помня себя. Жажда сжигала изнутри, превращая разум в пепел. Я не останавливался ни перед кем. Женщины, дети — все было едино. Крики сливались в сплошной вой, а кровь казалась единственным смыслом существования. Каждый, кого я касался, вставал и шел за мной, как безмолвная тень. Их глаза, пустые и мертвые, смотрели в никуда, а шаги звучали в унисон с моими. Мы были как голодная стая, с единой целью — охота. Я не помню, сколько времени длилась эта резня — день, ночь, целую вечность. Но каждое мгновение приближало меня к осознанию: я стал тем, кого Луминеар когда-то запечатал во тьме. Я стал чудовищем, хуже любого Зверя Хаоса. “ Лиавель застыла над раскрытым дневником, не в силах перевести дыхание. Слова проклятия из дневника разрывали её изнутри, словно лезвия: «и только тогда, когда ты своими руками уничтожишь живую плоть, от плоти твоей, долг будет уплачен.» — Убьем меня и станет свободным…— прошептала она, резко мотнув головой,— Нет если бы он хотел он уже давно бы сделал это, как убил ту что была в лесу «Последнего Азари» С детства она чувствовала, что с ней что-то не так. Не как с остальными. Разве не потому отец держал её в башне, как в клетке? Он никогда не смотрел на неё как на дочь. Лишь как на ошибку… или как на угрозу. И вдруг внутри неё, где-то на границе сознания, шевельнулось странное воспоминание. Или видение? Она видела мрак, и в нём — огромные глаза, тускло-красные, полные боли и усталости. Не ярость, не голод, а… забота. Тепло. Будто чудовище оберегало кого-то хрупкого и бесконечно дорогого. Лиавель прижала ладони к вискам, пытаясь вытолкнуть образ: — Это не моё. Это я придумала. Просто воображение… Но сердце билось слишком быстро, а ладони стали холодными, когда она вспомнила: в детстве, в долгие ночи, ей снились такие же глаза. Она тогда думала, что это страшные сны. Но теперь не была уверена. Зверь Хаоса… заботился об Азари. Он защищал её. Мысли слились в страшную догадку: Может, ради этого он оставил её жить в башне, отдельно от всех, под надзором? Может, ждал момента, когда она вырастет… чтобы закончить начатое? Она резко закрыла дневник, прижимая его к груди так, словно сама эта кожа переплета могла её защитить. Но страх не уходил. Он жил в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Лиавель замерла, едва успев отодвинуть дневник. Где-то за спиной, в глубине дома, послышался тихий, почти неразличимый звук — скрип или шорох. Она резко обернулась, дыхание перехватило. Взгляд метнулся к двери, сердце сжалось в ожидании тяжелых шагов. На мгновение ей показалось, что вот-вот распахнется створка, и за ней — ледяное лицо отца, или чьи-то руки, готовые схватить и доставить к отцу. Тишина снова поглотила всё. Лиавель стояла, почти не дыша, чувствуя, как пальцы сами собой сжались до боли, ногти впились в кожу ладони. Она пыталась убедить себя, что это только воображение… что никто не идёт. Но тело не слушалось — напряжение, как стальной обруч, сжимало её грудь. И тут нос уловил едва заметный запах — гари. Она медленно повернула голову к окну, где вдалеке клубились тяжелые, серые потоки дыма. Внутри всё обрушилось, как при внезапном падении. Пожар… нужно ли позвать на помощь? куда бежать? — хаотичные обрывки мыслей резали сознание, переплетаясь с чуждыми, будто навязанными воспоминаниями. Перед глазами вспыхивали картины: темные коридоры, запах дыма, тяжелые шаги за спиной. Она судорожно втянула воздух и едва не задохнулась от собственной паники — грудь сдавило, будто в нее вбили железный обруч. Сердце колотилось так сильно, что звук отдавался в ушах, заглушая всё вокруг. Каждый удар напоминал гул шагов по каменному полу, приближающихся всё ближе. Лиавель открыла настежь окно и поднялась на цыпочки, пытаясь разглядеть, что творится вдалеке, но тело не слушалось — дрожь пробегала по ногам, и колени предательски подгибались. Она чувствовала, как мышцы будто вспоминают старый страх, и с каждой секундой ей всё труднее было удерживать равновесие. Под ногой предательски осыпался камень старого подоконника. Лиавель вскрикнула и вцепилась в тяжёлые портьеры, спасаясь от падения. На миг ей почудилось, что ткань вырвется из стены, и она рухнет вниз.В груди поднималась старая, мерзкая волна ужаса — точно такая же, как в те ночи, когда за дверью раздавались шаги, и она, замирая, пряталась под кроватью, закрывая рот ладонью, лишь бы не выдать себя. Тело помнило — дрожь, холодный пот, онемевшие пальцы. И сейчас всё это вернулось, будто время не прошло. Лиавель, тяжело дыша, еле удерживаясь на плотной ткани портьер — пальцы сводило, они будто приросли к тяжелому бархату. Спокойно… только не отпускай… дыши…и не смотри вниз. Собрав последние силы, она подтянулась и медленно уселась обратно на подоконник. Камень был ледяным, и этот холод будто возвращал её в реальность, не давая окончательно утонуть в панике. Но стоило ей устроиться, как боковым зрением она заметила — дневник уже не лежал рядом. — Нет… — вырвалось у неё сипло, почти беззвучно. Она резко повернулась и увидела, как тяжёлая книга, соскользнувшая вместе с её движением, уже падала вниз. Всё произошло слишком быстро. Лиавель рванулась было рукой, но лишь успела царапнуть по воздуху кончиками пальцев, не зацепив ничего. В груди больно кольнуло — так же, как в детстве, когда любимая вещь вырывалась из рук и разбивалась о холодный пол. Она вцепилась в подоконник, глядя вниз, сердце колотилось так сильно, что на мгновение ей показалось — оно выпрыгнет за книгой. Тяжёлый кожаный переплет с глухим стуком ударился о камень дорогу, что вела к башне. Нет-нет-нет… только не он… В голове пронеслась мысль: отец узнает. Он поймёт, что она украла. И тогда… Выглянув наружу, она увидела — амулет матери. Тонкая цепочка предательски поблескивала на каменном крыле гаргульи, высоко над землёй. Он висел там, будто насмехаясь — близкий, но в то же время опасно недосягаемый. Внизу, на мощеной дорожке, ведущей к главному зданию, лежал дневник. Порыв ветра приподнял обложку, перелистал пару страниц и с глухим, почти обиженным щелчком захлопнул её. Этот звук разрезал утреннюю тишину, как нож по хрупкому стеклу. Лиавель замерла, заставляя себя дышать глубже. Сбившееся, слишком громкое сердце казалось готово выдать её всему миру. Она сделала вдох, выдох — короткий, прерывистый — и осторожно спустилась на широкий каменный выступ под окном, пальцами мёртвой хваткой вцепившись в тяжёлые портьеры. Присев, оказалась на одном уровне с каменным уродцем. Медленно потянулась к металлу цепочки, и кончик пальца наконец поддел холодный металл. Ещё миг — и амулет оказался в её ладони, сразу наполнившись теплом, словно жил своей жизнью. — Главное — не смотреть вниз, — шепотом приказала она себе, но всё же, будто подчиняясь злой привычке, опустила глаза. Из-под раскидистого дерева на пути ко входу в главное здание вышла темная фигура. Она двигалась быстрым шагом, но вдруг остановилась, подняла голову — и их взгляды встретились. Холод, словно ледяная вода, обрушился на неё с головой. Сердце болезненно сжалось, дыхание перехватило. Нога предательски соскользнула по камню, и ещё чуть-чуть — она сорвалась бы вниз. С усилием удержавшись, Лиавель видела, как фигура, не отрывая от неё взгляда, медленно нагнулась, подняла с дорожки дневник и, не спеша, двинулась ко входу. В панике она метнулась к окну, почти запрыгнув обратно в комнату, и сжала амулет так, что звенья цепочки впились в кожу. — Все вампиры в это время должны спать… Здесь никого не должно быть, — почти беззвучно прошептала она.И снова выглянула из окна. Внутри похолодело, словно вместе с порывом ветра в комнату просочился сам страх. Фигура внизу медленно подняла голову, поворачивая её к окну. Лиавель показалось, что даже на этом расстоянии она ощутила холодный, пронзающий взгляд — такой, от которого кожа покрывается мурашками. Казалось, тень внизу точно знала, где она. Сердце колотилось так громко, что она боялась — его услышат даже сквозь толщу каменных стен. Лиавель отпрянула, затаив дыхание, боясь, что малейший шорох или движение выдаст её с головой. На службу брали лишь вампиров; а люди служили только пищей. А этот шел один… и под дерзкими лучами солнца. Сердце стучало, как запертый зверь, гулом отдаваясь в висках; дыхание то замирало, то вырывалось наружу. И этот чужак был как знак беды, принесенный ветром, что ворвался в ее жизнь вместе с запахом дыма. Лиавель отпрянула от окна, едва не оступившись, и медленно попятилась в глубь комнаты, будто расстояние могло вернуть ей безопасность. Паника сдавила грудь, и вдруг в голове вспыхнула единственная мысль: надо бежать вниз и поднять тревогу. Она развернулась, сорвалась с места и почти слетела с лестницы, не чувствуя, как ноги касаются ступеней. Тени в коридорах казались гуще, чем обычно, воздух тяжелел, словно сам замок затаил дыхание. И тут, в полутьме у поворота, она резко остановилась — перед ней стоял он.