На земле не найти рая

      «Холодный», — слегка заторможенно заключил Аки, рассматривая раскрытые перед собой ладони, в которых медленно таяла горстка рыхлого снега.       Пальцы сжимались и разжимались медленно. Некогда слипшийся снежный комок рассыпался от движений, а мелкие отделившиеся от основной массы снежинки моментально исчезали на коже от тепла рук.       «Живой?» — неуверенно спросил он себя.       Выдох, грудной и неровный, слетел с губ парня паром, растворившимся в промерзлом воздухе быстрее, чем смог коснуться запястий. Он поднял взгляд.       Тропа, на которой он оказался, была устлана белоснежным ковром из снега, покрывавшим протоптанную впереди дорогу, аллею из невысоких засыпанных кустарников, усаженных вдоль неё, и присыпанных раскидистых ветвей деревьев, высаженных когда-то давно, когда он был ещё совсем ребенком…       Пальцы дрогнули, выпустив наконец остатки снега, а руки, точно ослабевшие, опустились. Он замер: там, в паре сотен метров, стоял его дом.       Сердце сжалось в груди так сильно, будто то, что держало его всё это время было ничем иным, как тросами, которые только что оборвали, а падение в пропасть — лишь вопрос времени, неизбежность. Мгновение, сцепляющее всё тело страхом, а затем — оно пуститься вниз.       «Не успею», — подумал он.       Аки сделал шаг, второй. Под ногами послышался характерный хруст. Осторожные шаги быстро перешли в бег, зимний воздух превратился в холодный обдающий скулы ветер, и мороз мгновенно сковал лёгкие, затрудняя дыхание парня. Но он продолжал бежать. Бежал так, чтобы успеть. Бежал, чтобы не опоздать.       Ветер поднимался, становился порывистым, бил в лицо.       На улице стояло зимнее морозное утро. Солнце блистало на чистом голубом небосводе ярким белым светом, лучи которого рассеивались и, кажется, освещали каждый неровный след, каждый засыпанный снегом сугроб, каждую выглядывающую из-под белоснежного покрывала ветвь. Пейзаж, краски которого поблекли, слились в один холодный цвет, были похожи на только что начатый холст, в центре которого очертаниями всё четче и четче появлялся главный предмет картины: покатистый наклон крыши, грубые углы стен, отблеск стекол в оконных рамах, прибранное от летних атрибутов крыльцо…       Сильный порыв ветра прошелся наперерез, и Аки замер на месте всего в нескольких шагах от ступеней в страхе, испуганным взглядом уставился перед собой.       «Сейчас? — подумалось ему. — Всё исчезнет сейчас?»       Колючий мороз вновь поцеловал парня в щеку и умчался прочь. За ним наступила тишина, штиль. Всё вокруг замерло, точно во сне. В самом плохом сне, когда ему снова и снова виделось одно и то же: как смерть уносит его близких и всё, что ему было дорого. Шли секунды, а он всё продолжал стоять на месте, боясь пошевелиться: будто ступив ещё хоть на метр, он приведёт в действие самый худший сценарий — исход, который он проживал ночами бесчисленное количество раз.       Аки тяжело дышал: думал, ждал. Но ничего не происходило. Прошедший ветер унёс с собой даже звуки. Окружающее стало походить на вакуум, в котором он почему-то оказался, и выбранное место показалось ему ловушкой. Он не знал, что делать дальше. Любое движение могло обратить это место в руины, — так он думал. Он не понимал, как оказался здесь, но сбежать не мог. Вновь ли это кошмар?       Аки огляделся осторожно, с опаской. Всё оставалось на своих местах с тех пор и сейчас, словно и не собиралось меняться: следы его, как и тропа позади, никуда не делись, небо не заволокло грозовыми тучами, а утро не сменилось темной ночью. Не было и ничего вдалеке, ни по ту сторону, куда смотрел он сейчас, но по другую, куда обернулся мгновением погодя. Лишь тишина и дом, продолжающий стоять целым и невредимым.       Наконец, решившись сделать шаг, тут-то он и понял: никогда раньше он не заходил так далеко в своих кошмарах.       Голова Аки печально опустилась, а перед глазами вновь предстали ладони, полные снега. Воспоминания хлынули в памяти рекой, с бешеной скоростью пролистывались пленкой кинофильма. Детство, произошедшая трагедия, скитания по чужим семьям, его первая и последняя работа, несвершившаяся мечта о мести… Казалось бы, сейчас это осознание опять полоснет его ножом по сердцу, вновь заставит почувствовать себя несчастным настолько, насколько была ничтожна и несправедлива судьба с ним, со всеми, кто был рядом. Но этого не произошло. Что-то изменилось в нём. Может, он всё ещё спит? — последняя самоуничтожающая мысль промелькнула в его голове. Однако, он отбросил её. Крепко сжал ладонями снег, и отбросил… её и снежок, прямо в окно своего дома.       Мгновение после растянулось вечностью ожидания: он не верил ни себе, ни тому, что происходило — дверь открылась.       «Обман. Сон», — настороженно шептал внутренний голос.       Глаза его распахнулись, дыхание прекратилось, в ушах зазвенело. Он вновь осмотрел руки: пальцы охватил тремор. Грудь сдавило тисками. И шум, голоса вокруг — всё слишком реалистично. Парень вновь посмотрел на крыльцо.       — Варежки, — вырвалось у Аки, — тогда ты вернулся в дом, чтобы взять варежки…       Голос его дрогнул и не раз. Слова вылетели на автомате: он просто произнёс то, что не было сказано тогда — продолжил оборвавшийся много лет назад диалог.       — Прости, что не вернулся сразу. Мама оставила меня согреться, — извинился возникший в ту секунду на пороге братик. — Заходи же, не то я простыну!       Растрепанные волосы маленького мальчика колыхал ветер, и он зарывался подбородком в высокий ворот теплого свитера, ожидая и придерживая дверь.       Аки, оцепеневший, испуганный и пораженный, вновь забоялся возникшей ситуации. Продолжал стоять, разглядывая младшего брата, так и оставшегося тем мальчишкой, что сохранился в его памяти и после смерти — маленьким, хиленьким и не изменившимся, не выросшим и уже ни способным когда-либо повзрослеть…       Аки раскрыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но лишь глотал воздух, так и не сумев произнести ни слова. Потом заморгал часто-часто, точно в глаза снова подул холодный ветер. Первый шаг дался ему с трудом, второй — был не более решительным, как и последующие. И только оказавшись на пороге, парень почувствовал, как тепло ему стало, в крепких объятиях родного человека.       Весь его мир мгновенно перевернулся внутри. Снова.       Руки обхватили маленькое тело, прижали его в объятии к груди сильно и тепло, как никогда раньше. Зажмурив глаза, парень льнул к брату и всё шептал что-то неразборчивое, даже не пытаясь остановить накатившие вдруг горячие слёзы, начавшие медленно стекать по щекам. Все мысли были как в тумане, и Аки завис в этом тумане, потерялся, не желая возвращаться к тому, что, как он думал, всё ещё могло настигнуть его из-за спины.       Так шли минуты, а может и часы, пока разыгравшаяся буря не отпустила его. Она отступала медленно, постепенно, давая возможность восстановиться. Ему становилось легче, спокойно. И будто сопутствуя этому, братик стоял всё это время неподвижно и просто ждал, пока Аки придёт в себя.       — Наконец-то ты дома, — послышалось со стороны.       Горький привкус соли на губах и прозвучавший голос тронули чувства: поднятый взгляд открыл парню давно забытый, но знакомый вид — лицо матери. Добрые, блестящие, почти как от слёз, живые глаза матери, её слабую, нежную улыбку. Тихий голос её прозвучал вновь, а рука потянулась навстречу. Она коснулась его плеча, и парень, всё ещё осторожно и боязно отпрянув от братика, неспешно поднялся, чтобы ощутить тепло ещё одного родного ему человека. Сознание вновь опустилось в омут забытого, но такого желанного — возможности побыть рядом с тем, кого отняли…       — Всё позади, мой родной. Близится закат, — шепнула она над самым ухом.       Объятия её ослабли, и женщина, отпрянув и удаляясь, посмотрела в глаза сына взглядом, которому не нужно было более слов.       Всё то время он был словно не свой. Аки существовал в мире, где не было ничего и никого по-настоящему важного для него. Он был потерян. Взрослым мужчиной снаружи и мальчишкой в душе, Аки сгорал на своем пути к мести, теряя частички человечности в погоне за идеей вернуть то, что было вернуть невозможно. И это было его ошибкой. Ошибкой, которую он осознал слишком поздно.       Он только и делал, что прятал себя и свою душу ото всех. Гнался день за днём за свершением мести. Всегда лгал себе и другим о главном, разрушаясь, не желая ступить в правильном направлении. Он только и делал, что прятался, задвигая засов собственной клетки. Боялся потерпеть неудачу, боялся крушений и потерь. Жил вверх тормашками, не ощущая почвы под ногами, пока не потерял себя окончательно. Но верный путь, которого он страшился, проложил дорогу к его ногам сам, отворил дверь темницы, разбередив старые раны. И через эту боль Аки вновь ощутил себя живым. Он наконец понял, куда ему идти…       — У моря, — закончил Аки.       Наконец, в его сознании сложилось четкое понимание того, что звало его всё это время: шелест, изредка нарушавший тишину, но, кажется, не беспокоивший никого из родных, был ничем иным как шумом прибоя.       Аки поднялся с пола, оправив одежду и прошёл до стеклянных дверей, ведущих на веранду. Стекло в рамах, бледное, точно замутненное, заиграло в тусклом свете уходящего дня. Подойдя ближе, через него парень увидел нежные краски пейзажа, размытого напылением. Спокойные постельные тона голубого и бежевого, удаляющиеся и встречающиеся в одной точке.       Его рука, схватившаяся за дверную ручку, застыла, а сам Аки в нерешении обернулся, боясь покинуть вновь приобретенный дом и вернуться в руины. Он боялся потерять близких, боялся потерять покой, обретенный с возвращением, боялся остаться один на один с собой… Он боялся вновь оступиться и потерять себя.       Мать, оторвавшаяся от своего занятия, обернулась на застывшего у выхода сына. Её беспокойный взгляд отозвался в сердце парня болью. Он отступил.       — Всё хорошо, — будто почувствовав тревогу своего ребенка, мягко произнесла она, — иди, — и улыбнулась ободряюще.       И слова её, точно мантра, вновь внушили Аки спокойствие и умиротворение, так необходимые в этот момент. Исцеляющая сила их позволила ему снова взглянуть вперёд.       Дверь распахнулась, и взору открылся неземной вид стелющегося от самого крыльца веранды почти нетронутого песчаного берега, плавно перетекающего в морской берег. А оттуда — вода уходила к горизонту, точно тянулась вверх, пытаясь дотянуться, слиться с небом.       Ещё никогда он не видел такого чистого, почти белого песка. Ещё никогда он не видел такого светлого, голубого моря. Ещё никогда он не видел столь прекрасного безоблачного заката. Невероятно нежный, тихий вечер, нарушаемый лишь шумом бьющих у берега волн.       У самой воды, там, вдалеке, Аки увидел фигуру и тот час двинулся к ней. Она стояла почти неподвижно, и только не заправленная — как он увидел, чуть сократив расстояние — белая рубашка колыхалась на ветру. На плечах её не было привычного тёмного пиджака, ноги были босыми, а ладонь выпускала струящийся по ветру песок. Она смотрела на волны.       Впервые за всё время, проведённое здесь, он почувствовал то, чего не хватало, и сейчас — всё встанет на свои места. Абсолютно всё, что он искал, будет там, где и должно быть — рядом. В безопасности.       С каждым шагом, приближаясь к ней, он чувствовал себя счастливым. Каждый порыв ветра, колыхавший её волосы, говорил лишь о том, что она здесь, цела и невредима. Она останется: не исчезнет, не испарится. Больше нет.       Прибывшая к берегу волна зашумела брызгами, рассыпалась мелкими каплями и взбилась в белоснежную пену, норовящую достать ног. Потом поток унёс её в даль, а на смену ей вернулась новая, окропив песок.       — Я дождалась тебя, Аки, — воодушевленно произнесла она морю, выпустив из ладони последние белые песчинки, — я наконец-то дождалась тебя.       Парень мгновенно прирос к земле: он не поверил. Сон, никак иначе, — думалось ему. Но она обернулась к нему со слабой улыбкой и закачала головой.       — Как во сне мы были там, — вдруг заговорила девушка, — блуждали, как лунатики, в погоне за великой целью… Но всё это было бессмысленно: то место невозможно изменить.       Аки, кажется, забывший, как дышать ещё с момента появления здесь, смотрел Химено в глаза, видел в них блеск, какого не видел никогда прежде, и начал задыхаться. Чувства, точно волны в море, захлестнули его с головой: он вспомнил всё. Вновь вспомнил, как потерял родных, как остался один. Вспомнил, как впервые встретился с этой странной грустной девушкой, как учился у неё хорошему и плохому. Вспомнил и как потерял её, как больно это было — потерять.       Ноздри парня запорхали, а сам он пытался сказать то, что так рвалось наружу, вместе со всем, что накопилось в его душе. Но смог лишь спросить:       — Почему?..       — На земле не найти рая, — объяснила девушка и ступила навстречу, раскинув руки для приветственного объятия, — поэтому мы здесь, Аки.       Он, всё ещё не веря собственным глазам, обнял её крепко-крепко: привычно испугался, что и она привиделись ему, что может ускользнуть, улетучится и больше никогда не появится вновь.       — Не верю, — прошептал он ей в волосы, — это не честно. Мы могли…       — Бой окончен, Аки, — шепотом произнесла Химено. — Теперь мы в лучшем месте, поверь.       Парень вжимался в её тело, обнимая, вдыхая запах её волос и солёного моря, и просто не мог оторваться. Но туман рассеивался, и страх выпустить её медленно, но верно начал отпускать, а на смену ему пришло успокоение, осознание, реальность долгожданной встречи.       Она отпрянула первая. Легким движением оправила его растрепавшиеся волосы. Взглядом тёплым, словно солнце, посмотрела на него, а затем в сторону дома.       — Взгляни, — указала Химено.       Там, вдалеке, где дом стоял нетронутым и целым, каким его оставил парень, на крыльце стояла вся его семья и звала обратно.       Девушка помахала им в ответ.       Тёплые солнечные блики играли в витражах, а закат и всё вокруг казалось Аки чудом, снизошедшим до него. Безмятежность и мир, которые были доселе незнакомы ему в полной мере, наконец, накрепко осели в его душе.       Голос, ласково прозвучавший рядом, вывел его из мыслей:       — Нас ждут, — Химено протянула руку и, сцепив пальцы, потянула за собой. Морской ветер всколыхнул её волосы, она улыбнулась ему и пообещала: — Всё будет хорошо.