Посвящение бреда

***

      Погода стояла жаркая; прохладный ветер иногда обдувал незакрытые части тела, даруя редкое спокойствие. Кавех, сидя на деревянном подоконнике, кистью сжимая горлышко бутылки вина, обдумывает вещи, на которые обычным днём как-то не находит времени. Иногда доносятся незнакомые голоса, шаркающие звуки шагов. Полдень; люди решают свои дела, проходят, пробегают мимо по дорожкам Сумеру, ничего не оставляя за собой. Было много подобных дней, и этот не последний.       Вещи, о которых Кавех думал в свои выходные, обычно схожи по содержанию и настроению. Этим днём он решил обдумать что-то, беспокоящее его на протяжении пары недель, а, может, дольше. Самому неизвестно и непонятно. Мысленное пространство мажется, и несочетающиеся мысли нагружают неясную голову своей мнимой тяжестью. Воспоминания о нём тревожным осадком оседают в черепной коробке, тянут. он влюбился.       Раньше думал, что его любовь, кому бы она не решила отдаться, будет трепетной и милой, они вместе будут дополнять ей друг друга. Он будет отдавать всего себя, а она, или он, на худой конец, всего или всю себя. И так они будут друг друга истощать, восполняя снова и снова, меняясь чувствами и жизнью. Кавех с тем, кого выбрало его непослушное и буйное сердце, на эту тему не говорит. Недостаточно смел, ведь кто знает, как аль-Хайтам отнесётся к этому. Архитектор тяжело и плотно вздыхает, воздух втягивается с небольшим трудом, парень делает из горла бутылки глоток, вино немного успокаивающе разливается внутри.       Аль-Хайтам появился резко. Кавех, правда, помощи не ждал ни от кого, ведь у людей свои дела, свои проблемы, и у кого же при нужде заботиться о своей жизни возникнет желание помочь юноше. Всему в проблемах, оставшемуся без денег и в долгах, может, немного и по своей вине. немного. В этот момент казалось, что холодные звёзды упадут с неба на голову, придавив к земле, не оставив ничего, и сгребёт к себе мрачно мнимый страх голодной смерти. Которую сознание в чувстве пустоты и сживающей со свету тревоге не хочет принимать, не может, такая не вяжется с собой. И неизвестно, сколько нужно работать, чтобы долги отдать, чтобы маленьких остаточных сумм хватило на хоть сколько нормальное количество еды. Может, пришлось бы спать по паре часов в день, или не уходить в сон вовсе. Тогда недостаток этого морил бы юную болезненную голову и свёл в могилу. Своя судьба Кавеху представлялась смертельно пустой со скорым окончанием. Наверняка ему бы не дали умереть от голода в Сумеру, но эта тревога и страшные мысли не хотели уходить из головы и перебивали намёк любой на хороший исход.       И было страшно.       Но аль-Хайтам действительно появился, когда достаточно времени прошло, когда слухи расползлись по людям, кружась между ними и летя дальше, в конце-концов долетев даже до него. И, вспоминая перепалки, мелкие ежедневные ссоры, ставшие привычной действительностью, Кавех никак не может понять, как всё пришло к тому, как есть сейчас. Аль-Хайтам молча, с лицом, смешавшим осуждение и непонимающую жалость, расколол тогда густую тишину: — Ты можешь жить у меня.       И Кавех пошёл. Секретарь не просил взамен ничего, кроме ночей без шума, нечастых беспорядков и выполнения некоторых домашних хлопот. И это удивляло. Неверие рассеивалось, со временем впуская осознание момента жизни. И закралось чувство благодарности, стыда и безнадёги, вину тоже взяв с собой. Ощущение того, что за чужую доброту нужно заплатить, не уходило. А что Кавех мог предложить? Он сам не нашёл ответа ни в какой части своей многогранной души, хотя уверен, что везде посмотрел. И решил для себя, что заплатит позже, если найдёт чем, когда расплатится сначала с Дори. И после этого пришло некоторое спокойствие.       Когда привязываешься к человеку насмерть, избавиться от чувств почти невозможно. Кавех это принял, обдумал и оставил. Сердцу не прикажешь. Аль-Хайтам действительно своей странной, закрытой и часто непонятной, но надёжной и рассудительный натурой запал ему в душу. Скорее время, проведённое с ним, все перепалки, и из академии, и домашние — часть их сложного переплетения жизненных нитей. Кавех все приятные воспоминания, отдающие теплом легоньким, хранит в душе своей под ключиком. Никто чтоб не догадался, не узнал, не осудил.       Вязь мыслей поглотила, в воздухе витает безмятежность, и впрямь —благодать. Это очень даже приятный, очень даже милый день. Но в одно случайное мгновение Кавех чувствует что-то странное в груди. Оно отдаёт тревогой, лёгкая пьяная улыбка спала с лица, глаза беспокойно забегали, и сердце чаще забилось, даже его глухие удары стали раздаваться в ушах на пару с высоким звоном. И дышать трудновато. Кавех совершенно не понимает, что с ним, отчего разрасталась эта муть, потихоньку оплетая гадкими ветвями внутренности. Он не мог найти даже одной причины для такого резкого состояния, Кавех даже выпил слишком мало. В последние минуты думал лишь о спокойном, добром. Да, о любви, и не взаимной, вероятнее всего, но всё же о светлом и тёплом, чувстве. Плохое откидывал.       Это состояние не уходило, даже, наоборот, наступало с новой силой, потом же слабело на некоторое время, и по кругу. Покой исчез. Своей странности он аль-Хайтаму не показывал. Когда входная дверь открылась, через несколько минут началась привычная бытовая перепалка. Сегодня секретарь недоволен тем, что его сосед весь день бездельничал, да ещё и пил. Обычный случай. «Без таких ссор и день не в радость», — иногда Кавех ловит себя на этой мысли, и в такие моменты даже ухмыляется. Он ложится спать в тревожном настрое, надеясь на целебность сна. Потому что когда засыпал — болезни покидали быстрее, больные мысли растворялись. Пролежав в постели около часа, Кавех наконец-то провалился в беспокойный неглубокий сон.       Утро не порадовало ожидаемым облегчением. Наоборот, неведомый недуг обострился, да так, что дышать стало ещё сложнее. Кавех тяжело открыл глаза, поначалу еле развидев окружение. Он долго, с некоторым усилием, делал первый вдох, стараясь максимально наполнить лёгкие кислородом. Но выдох был быстрым, потому что вдруг юноша почувствовал резкую режущую боль. Непонимание глумило, страх понемногу просыпался и обживался в рассудке. Чем он мог заболеть в такие жаркие дни с лёгким ветром, даже без дождей и ночных похолоданий, ещё и с такими болями, от которых морщилось лицо? Это странно. Применив силы, Кавех поднялся на локтях в постели, ясность зрения возвращалась. Солнце взошло явно недавно, значит его сон продлился недолго, что Кавех уже понял благодаря головной боли и тянущей слабости. Даже пульсацию в висках можно объяснить вчерашней выпивкой, но на боль в лёгких и все ещё не прошедшую тревогу не находилось никакого оправдания. «Если сейчас ещё так рано, значит Хайтам ещё дома. Встал уже наверняка, вот делать нечего, спал бы лучше, занятой наш» — пронеслось в мыслях, губы тронула слабая улыбка. Архитектор аккуратно присел в постели, провёл в этом положении около десятка минут и с чувством, что его стало вдруг сильнее притягивать к земле, встал на ноги. Прошёлся легонько, разогнал кровь по жилам. В его комнате, конечно, было зеркало. Осмотрелся, ежедневный ритуал. Почти нет отличий со вчерашнего дня, лишь кожа под глазами стала на тон темнее, да и лицо в целом что-то побледнело, но если и не приглядываться, то и не заметно. Подправив причёску от сна, надев одежду получше, Кавех покрутился пару раз возле зеркала, улыбнувшись себе, и даже боль на мгновение отстала.       Кавех печётся о своём внешнем виде, и даже если просидит дома один с утра по вечер, даже ни разу не подойдя к окну, он всё равно оденется недурно, уберёт волосы получше, и будет вести себя, как будто сидит в таверне перед людьми.       Последний раз выдохнул — в свет выйти нужно всё-таки, хоть пока только к свету солнца и к аль-Хайтаму. Перед возлюбленным ведь тоже позориться и слабой стороной показываться не хочется, вдруг так шансов меньше. Парень сжал кулак на дверной ручке в последний раз и с недовольным лицом вышел из комнаты. Направился на кухню, где, конечно, аль-Хайтама и встретил. Тот сидел на стуле и был явно занят изучением чего-то, но сразу уловил чужое присутствие и поднял взгляд. На мгновение на его лице проявилось призрачное удивление, но сразу же исчезло. — Специально в рань встал, уже времени одеваться не хватает? — выдал без эмоций аль-Хайтам и опустил взгляд обратно на некоторые бумаги.       Начало совместного утра привычное. Единственный ньюанс, когда последний раз оно было совместным так рано. — Солнце, наверное, ещё не встало, а ты тут уже сидел, общался с бумажками. Только они твой характер и выдерживают — Кавех демонстративно закатывает глаза, складывая руки на груди. Медленно двигается к чайнику. — Я работаю. Тебе бы поменьше болтать, может, больше слов для головы останется. Хоть больше думать начнёшь, — выражение лица всё то же, лишь некоторая ухмылка появилась на мгновение, вместе с кротким «хм». — У меня выходной вчера был, могу делать дела и в другие дни, на что он мне тогда. А ты первым делом решил обидеться, — почти невесомо дотронулся до чайника для пробы на температуру — слегка тёплый.       Аль-Хайтам выдохнул, с некой усталостью и желанием тишины. Кавех в ответ молчал. Подобная рутина повторялась кругом каждое утро, за исключением выходных, когда секретарь ради своих дел вставал как в остальные дни, а архитектор по своей натуре спал неприлично долго — отсыпался.       И всё как всегда, привычно до автоматизма. Пока вода греется, Кавех стоит наедине с тишиной и редким постукиванием карандаша, не зная, чем занять эти скучные минуты. Осмотрел белый потолок, прошёлся по стенам, мебели, на всём не более секунд пяти-семи задерживаясь. До аль-Хайтама дошёл. И в любовании им есть некая прелесть, ведь секретарь красив наружностью, и никто не отрицает этого. А всегда приятно посмотреть на что-нибудь красивое. Архитектор смотрит со спины, в ракурсе нет особого значения. Одежда вся аккуратная, волосы тоже, хоть секретарь и периодически смеёт соседа за большую трату времени на внешний вид, но и секретарю академии же нельзя неряшливо выглядеть. Удачно держит золотую середину. Руки красивые не напряжены, всё тело тоже в некотором состоянии покоя, он лишь иногда нагибается, чтобы рассмотреть поближе, дописать аккуратнее. Кавех почти неосознанно улыбнулся, но прервался, когда он поймал непонимающий ответный взгляд. Легко почувствовать, когда в спину тебе пялятся, при этом почти не издавая ни звука. Архитектор демонстративно отворачивается к воде, начинает заваривать чай. Аль-Хайтам пару секунд смотрит в спину и отворачивается. Вздыхает, окунается в документы снова. У Кавеха щёки горят, немного выделяясь на фоне бледноватой кожи. Получилось глупо, что поделать.       Аль-Хайтам ушёл, сухо попрощавшись и попросив не устраивать бардак. И тревога снова проявилась, напоминая о себе давящим ощущением в груди, Кавех забыл о ней на то короткое время в одной комнате с секретарём. Он обречённо вздохнул и отправился делать заказ, как иначе долг выплачивать.

***

      Дни у Кавеха тянулись почти как раньше, но сопровождались странной слабостью и редкими болями в груди. Он подолгу засыпал, дыша часто и поверхностно, ведь болевые ощущения в груди обострялись к ночи, при дыхании, не давая заснуть. Он просыпался со слабостью во всём теле и огромным желанием вернуться обратно ко сну. Смотрел в потолок, изучая его внимательно, затем с тяжёлым вздохом и болезненным стоном принимался вставать. Теперь Кавех спал, засыпал тяжело, просыпался с ватной головой. Он легко мог проснуться от любого шума с улицы, если не закрывал окно на ночь. Но усталость и страшный недосып отражались на теле. В конечном итоге в один из дней Кавех еле дошёл до кровати, чуть не свалившись с ног, да и проспал полдня глубоким сном без сновидений. Сам стал бледнее, синяки и мешки уже привлекали большее внимание. Перепалки с аль-Хайтамом не исчезли никуда, что придавало жизни прежний окрас хотя бы иногда. Секретарь, кажется, и не замечал болезненного вида своего соседа. Или предпочёл не говорить об этом вслух. Кавех думал об этом, а после грустно улыбался. Так прошло около двух недель.       Аль-Хайтам ушёл как всегда, кинув на прощание пару резких слов в ответ на утреннее ворчание Кавеха. Юноша отправился гулять по дому. На улицу выходить желания не было, ведь он выглядел нехорошо, сам понимал. В голове сделал заметку встретиться с Тигнари и уже с ним обсудить свою проблему. К столичному врачу идти желания у него не было, хоть убейте. Поняв, что сколько он от работы не бегай, трудиться всё равно придётся, Кавех отправился к столу со скопившимися чертежами. Не хотел нагружать голову, вдруг сильнее болеть начнёт.

***

      Пара часов работы прошли странно и тревожно. Чувство непонятной тупой боли уходить не хотело, наоборот набирало силу. Напрягать голову приходилось очень сильно, чтобы мысли хоть как-то двигались и работа шла. И ещё эта странная боль в районе лёгких отвлекала. Покалывания и давящее что-то. Он первые дни списывал это на мифическую простуду. Но ни температуры ни озноба не было.       Докончив один довольно залежавшийся проект, Кавех со вздохом принялся за следующий чертёж. Сосредоточился максимально, и вот, пошёл процесс. Мысли были то в работе, то кидались к аль-Хайтаму, что дико мешало, но ничего не поделать, это неконтролируемо.       Боль в один момент достигла своей высшей точки, такой, что сидеть и думать стало невозможно. Темнело в глазах, а горло нещадно драло. Кавех с трудом слез со стула и сидел уже на полу, стараясь дышать, ведь каждый вдох отдавал неимоверной болью. Что-то чужеродное появилось в глотке, от чего юноша зашёлся сухим и ужасным кашлем. Приложил руку к губам. Металлический привкус чувствовался, ладонь измазалась в крови. И было больно. Пугало ощущение, реальное или сотворённое распалённым разумом — он уже не знал точно — что причина его кашля движется. Казалось, что никогда он не испытывал большего желания, чтобы что-либо закончилось. И в этот же момент всё прекратилось.       В ужасной слабости, с маячащим страхом и благодарностью всем архонтам одновременно, Кавех отжалил ото рта сжатую ладонь. Тонкие пальцы запачканы в крови, руки трясутся, горло болит. Он аккуратно раскрыл ладонь, не веря себе и думая о галлюцинациях. Кристальная бабочка махнула повреждёнными крыльями, измазанными в крови, и устроилась в ладони, а Кавех смотрел на неё удивлённо, словно в жизни не видел таких. Видел, но не внутри себя же. Взгляд юноши был прикован к насекомому — неверящий, испуганный взгляд. Какой здоровый человек поверит в то, что только что откашлял живую бабочку? Трясущимися пальцами второй руки он дотронулся до создания, всё ещё думая, что неправда это, что просто уже едет крышей. Бабочка махнула крыльями и забегала по ладони прочь от руки. Кончиками Кавех ощутил ту самую невесомость и мягкость крыльев. Пришлось поверить, что это реально.       Ещё в шоке, Кавех с особыми усилиями поднялся на ноги. Такой странный приступ точно выбил его из работы. Сейчас даже непонятно, когда он сможет к ней вернуться. Всё ещё подрагивающими руками вяло вытер кровь с губ, валясь добрался до кровати и на неё бухнулся, укрывшись одеялом. В глазах рябило и темнело. И заказы, и уборка, и поиски болезни — всё подождёт. Пока хотелось лишь одного — провалиться в сон в угоду слабости тела забыть произошедшее, рвано дыша вздрагивая от любого покалывания.       Кавех открыл глаза вечером, когда солнце уже почти зашло, оставив дневные тайны раствориться в сумерках. Последние лучи сошли со стен и окончательно оставили комнату в свежем мраке. Уличные фонари рассеяли светом темноту. Незакрытое днём окно впускало вечерний ветер, обдающий тело прохладой. Архитектор сперва не понимал, где он и какой сегодня день, как после любого дневного сна, потом понемногу события в памяти оживились. Поначалу думал, что уже ранее утро, что солнце ещё не встало. Тяжело с усилиями встал с кровати, бросив взгляд на пятно крови на подушке, перевернул её, и отправился исследовать дом. Мельком посмотрел на часы. Никого, кроме самого себя дома не нашёл, чему был немного рад, ведь не знал, как бы объяснил соседу свой странный и болезненный вид , который тот теперь возможно не проигнорировал бы. Сполоснув руки и умыв лицо, Кавех отправился в комнату, где днём его настиг странный приступ.       На полу, отчаянно крыльями помахивая, сидела кристальная бабочка.       Когда аль-Хайтам пришёл домой, комната была уже прибрана и Кавех устроил себе поздний ужин. Секретарь молча прошёл в кухню, устроившись на стуле напротив архитектора. Второй украдкой глянул на соседа, быстро вернув взгляд к еде. Перепалку устраивать сейчас не хотелось. Аль-Хайтам незаметно для Кавеха на него посматривал, подмечая необычные детали в виде странного спокойствия и слишком тихого поведения соседа, что раньше на его памяти случалось редко. Решив не донимать расспросами, он принялся за дела, которые взял домой. Кавех окончил ужин и ушёл к себе. Завтра нужно подумать, как быстрее всего встретиться с Тигнари. Может, просто отправиться к нему в Гандхарву? Он оставил вопрос до утра, приземлился на незаправленную кровать и под одеялом стал ждать прихода туманного рваного сна .       Приступы стали заставать Кавеха раз в пару дней, потом их частота росла. Он наконец выделил время, чтобы отправиться к Тигнари. Он хороший учёный, понимающий как друг и никому лишнему не расскажет. И архитектор правда ему доверяет.       Солнце пробивается сквозь вязь листвы, заставляет щуриться. Тропическая влага охлаждает кожу, стоит лёгкий дух трав. Даже в столице зелени не настолько много, поэтому архитектор оглядывает лес, рассматривает всё. Образы знакомы, в памяти всплывают мутно, ведь он довольно давно не посещал друга, хотел сделать это снова ещё до болезни.       Тигнари внимательно выслушивает симптомы и оглядывает его. Сейчас бледность кожи была сильно заметна, так и бросалась в глаза, ладони и ноги несильно подрагивали, под глазами тёмные круги, а в голосе заметная хрипотца на пару с сиплостью. Во время рассказа Кавех иногда кашлял, прикладывая ладонь к груди, и на его лице проскакивало болезненное выражение. Лесной страж меланхолично вздохнул, уши немного опустились, он, сведя брови к переносице, взглянул на друга. — Плохо, очень плохо, что ты протянул до такого состояния, — встав, направился к книгам, — это безответственно по отношению к себе.       Кавех хотел воспротивиться, но умолк на полуслове, отведя взгляд в пол и став каким-то особенно грустным. Иногда своя сентиментальность была ему противна. Даже слова про то, что он списал это на простуду, про свой график и работу показались незначительными, произносить не хотелось. Итак от говорения горло болело сильнее. — Чтобы впредь никогда так не делал, лечись сразу. Понимать должен, уже взрослый, — Тигнари возвращает лицу спокойствие, — Ладно. Я мог бы дать тебе что-то от обычной простуды, но твоя болезнь явно не такая простая и распространённая, думаю, ты и сам понимаешь. Я поищу что-нибудь о ней в книгах, поспрашиваю, — на момент он замолкает, — Но не могу обещать удачного поиска, сам понимаешь.       Грустный взгляд стража окидывает болезненного юношу. Тот выглядит радостно спокойным впервые с момента их сегодняшней встречи. — Ты как всегда серьёзен. Спасибо за помощь, правда — Кавех искренне благодарен за то, что друг готов потратить своё время для поиска информации. — Я обязательно пришлю тебе письмо, когда что-нибудь найду, — хочется говорить когда, а не если.       Они позже поболтали о разном, Кавех увиделся с Коллеи. Тигнари ещё много раз осудил его за беспечность и приказал в будущем сразу лечиться, дал пару успокаивающих лекарств для горла и откашливания. Архитектор долго благодарил.       Близилась ночь. Темнота распласталась в тишине трав и лесов, последним прощанием солнце посветило лучами и скрылось окончательно, отдавая власть сестре луне. Продавцы на базаре убирали товар, люди размеренным потоком стекались в таверны, расходились по своим домам, чтобы там дожидаться возвращения золота на небо. Звёзды глядели на землю холодным далёким светом .       Аль-Хайтам направил на бумаги сосредоточенный взгляд, поглядывая на соседа, изредка покидавшего свою комнату. Что-то было не так. Сначала секретарь подумал, что Кавех просто подхватил простуду, когда начал слышать приглушённый кашель сквозь стены. Но со временем стал сомневаться, ведь эти приступы, которые архитектор явно пытался всячески скрывать, становились сильнее и длились всё дольше. Сосед становился бледнее, Было видно, что он очень плохо спит, но виду Кавех не подавал. Аль-Хайтам счёл это криками остатков чужой гордости. Сосед давно бы съязвил в его сторону, если бы заметил эти взгляды, но секретарь подметил, что и поведение юноши изменилось в мрачную сторону. Спорить он стал меньше, как бы не старался держать лицо и сохранять улыбку, всё равно отдавало серостью, притуплённой болью и мрачностью. Бдительность и внимание ухудшились, он сидел за своими проектами, за которые и брался теперь не так часто, сгорбившись, подолгу, что от внимания аль-Хайтама тоже не ушло.       Кавех явно нездоров. Как бы не отмахивался, а волнение за юношу всё-таки проникло в душу и заставляло мысли иногда переключаться в другое русло. Аль-Хайтам не мог оставить желание наконец понять, что происходит с соседом. Делать вид, что ему абсолютно безразлично он мастерски научился, хоть сначала не было нужды. Теперь же следит за каждым выходом из комнаты, за каждым действием Кавеха, чтобы в мысленную загадку добавить новых деталей. Просто спросить было выше его сил, а может и гордости. Это как их совместный немой обет, который оба дали, не обсуждая. Сложно признать, что он иногда мешал.       Прошло несколько дней со встречи с Тигнари. Кавех чувствовал явное ухудшение здоровья, что мешало сохранять иллюзию прежней жизни. Сдерживать приступы кашля становилось всё сложнее, подушка давно покрылась алым, устал менять наволочки. Бабочки, смертельно прекрасные, оставались рядом с ним на время, потом же оставляли, упархивая в живой мир за окном, которое для них оставлял архитектор. Он не мог не постараться сделать что-то даже для тех крохотных созданий, причиняющих поминутную острую боль. Некоторый стимул стараться придавало ожидание письма Тигнари. Где-то в душе Кавех боялся и тревожился, что его болезни нет ни у кого на свете, что он такой единственный и погибнет в неизведанных муках. Внутреннее чувство вины, жившее с детства в подсознании, иногда влияло на картину мира, нашёптывая, что этот исход не так уж и плох, но юноша старался гнать его подальше, что не всегда выходило. Жуткое несчастье и апатия иногда охватывали железными тисками разум и душу так, что худыми руками не разомкнёшь, задыхаешься в сердце собственном и позвать кого-то нет сил. А в голове пульсирует бешеный страх.       Очередным ранним утром Кавех внезапно проснулся от сильного кашля. Не прекращалось это долго, износило и истощило на весь день. Почти без сил он повернулся лицом к потолку, хрипло медленно и неглубоко дыша. В такой момент боли настала даже некая эйфория. Раннее солнце освещало стену, придавая комнате вид тихого рая, птицы напевали утренние песни, отдающие в памяти чем-то до боли знакомым, прохлада успокаивала пробуждённое измученное тело. Архитектор провалился в свой поток мыслей, не отгоняя странные и пугающие —теперь тонул в них с головой. А может, это судьба — так умереть, плата за всю прожитую жизнь? Вина отыгрывалась на уставшем сознании как могла. Может, это расплата за вещи, сделанные за время пребывания в мире. Мать, Отец, кто угодно. Он оставлен всеми, ведь совершил то, за что прощения нет — принял участие в их жизнях, как ему жаль, он просит прощения. Мельтешат лица, все разные такие, но знакомые до боли, на одном человеке картинка задерживается чуть дольше. Улыбка отчаянная и лёгкая на мгновение трогает губы. Головная боль началась, стягивая голову тугим обручем, силы на борьбу кончались, терпеть невыносимо. И впервые за долгое время пролилась слеза раскаяния и такой горечи, которой многие за жизнь не познают. На мгновение показалось, что сейчас душа вылетит из тела и сбросит груз, оставив эту бренную оболочку. Но ничего не произошло. И Кавех остался лежать в своей окровавленной постели. Болящий, со слезой на глазах и невыносимой виной в голове.

***

      Наконец, пришло письмо Тигнари. Кавех дрожащими руками еле вскрыл без повреждения, начал читать с интересом и тугим страхом. «Кавех, здравствуй. Пишу тебе с хорошей новостью — я нашёл информацию о твоей болезни», — впервые за долгое время настоящая улыбка расцветает на бледном лице. Наконец-то. «Это болезнь из Инадзумы, но болевшие ей были замечены в разных местах Тейвата. Её можно вылечить», — он от радости чуть ли не плачет, даже прыгать хочется. Это значит, что эти мучительные боли прекратятся. «Но не всё так просто», — замирает. а как же. «Если верить всем сведениям и рассказам больных, проанализировать совпадения, то причиной стала неразделённая любовь», — глаза стекленеют и сердце падает куда-то в мрачную бездну. «Излечиться можно либо проведя сложную операцию, которую, я тебе скажу, не каждый профессиональный врач сделать может. И она имеет страшные последствия. Я тебе лично не разрешаю об этом думать. Либо же люди вылечиваются, когда получают от объекта воздыхания взаимную любовь», — надежда разбивается о скалы острых и тяжёлых букв, они впиваются в глаза и остаются на подкорке мозга. Неприятное ощущение давления на грудь. «Значит, она возникает и тогда, когда больные уверены, что их чувства не взаимны, даже если это не так. Если человек не вылечится одним из способов, то в конечном итоге погибнет от удушья или его сердце не выдержит», — Кавеху уж точно светит второй вариант. «Знаю, звучит довольно бредово, но это единственное, что может подходить, ведь в описании болезни сказано, что больные откашливали бабочек. Пожалуйста, не оставляй себя, оставь свою гордость — она тебя погубит. Попробуй выяснить, нравишься ли ты этому человеку, признайся, в конце концов, ведь шанс излечиться есть, а значит, нужно держаться за него. Удачи тебе, пожалуйста, береги себя. За помощью пиши в любое время дня и ночи. Тигнари»       Кавех смотрит в стену бессмысленным мутным взглядом. Как будто ничего не изменилось, но теперь он точно знает, что умрёт. Аль-Хайтаму в своих чувствах он признаваться точно не будет, ведь тот точно откажет, оставит у себя жить, как жалость к умирающему, не будет разговаривать, только безразлично смотреть, может со злобой и иногда мнимым сочувствием. А сам Кавех просто попозже умрёт, ведь не повезло родиться таким чувственным, уверен, что сердце откажется работать. Будет только безжизненное тело со стеклянным взглядом, кровью на губах и бабочками в лёгких.       Ступор уходит, на смену приходит нервный хриплый смех и последующий приступ. Кажется, будто бабочки хотят убить его сильнее, чем раньше, вылетают, машут своими крыльями. Кавех кашляет громко, кровь падает на пол, окрашивая в противный бордовый. Из глаз слёзы всё-таки льются, такие томимые и измученные, мылящие взгляд и усиливающие головную боль. Бабочки прекращают вырываться наружу, теперь юноша во весь голос рыдает, лёжа на полу щекой в противной липкой тёмной луже. Сверху на него сели крылатые создания, будто в попытке утешить.       Он правда осознал, что не хочет умирать. Не так. Что хочет провести остаток жизни без вечной вины, любя и получая любовь в ответ, но пытаться бороться выше его сил, невидимые руки тянут вниз, просят остаться и ждать конца. Последний всхлип уходит в тишину, пустой взгляд направлен на стену. Кавех выплакал всё, что мог, осталось лишь лежать на полу, ожидая кончины.       К вечеру он всё же встаёт, и, оставляя следы на полу, направляется попить воды.

***

      С момента, когда Кавех получил письмо, прошло около недели. Признаться он даже и не думал, пустив всё на самотёк. Вот только болезнь брала своё, с каждым днём становилось только хуже. Архитектор чаще стал задёргивать шторы, от слишком яркого света становилось больно, глаза резало. Архитектор стал меньше браниться с аль-Хайтамом, ведь любой громкий звук отзывался ужасной болью, будто в уши забивают гвозди, стуча тяжёлым молотком, кроша череп на маленькие осколки, впивающиеся в голову.       Сосед на такое поведение отреагировал, казалось, безразлично, но точно стал вести себя тише. Аль-Хайтам ведь давно пытался понять, чем таким странным Кавех болен. В раздумьях секретарь пришёл к тому, что Кавех не отправился к столичному врачу, иначе город бы говорил о том, что молодой гений архитектуры сражён болезнью, с каждым днём на него давящей. Проскользнула мысль, что тот мог обратиться к Тигнари, ведь они были друзьями, а Кавех своих друзей любит и им доверяет, а лесной страж разбирается в болезнях. Но он также непременно будет хранить тайну, и, если Кавех попросил не говорить никому, что же он прихватил, то не узнает ни одна живая душа. Такой расклад не прибавлял радости, но крайне сильная жажда узнать, что происходит с соседом не давала спать по ночам.       Одним вечером, когда солнце уже зашло, но жизнь в Сумеру ещё кипела, переходя в ночь, Кавех получил от соседа приглашение вместе поужинать. Совершенно ненавязчивое, сначала даже показалось, что ослышался, ведь оно прозвучало обыденным холодным тоном, с незамеченной архитектором каплей нежности и боли: — Не хочешь сегодня поужинать? Вместе.       Кавех даже задумался, немного опешив, но спустя примерно десяток секунд согласился. Всё таки, не каждый день они ели вместе, последний раз он помнит смутно. Выразив ответ вслух и напоследок кивнув, архитектор отправился к себе в комнату ненадолго, навести порядок в голове.       Тигнари в том письме присылал пару переписанных абзацев из книг про его болезнь. Кавех прочёл их несколько раз и оставил письмо лежать в своём столе, чтобы лишний раз не напоминало. Когда он видится с возлюбленным, то болезнь усмиряется на время, даже если они просто находятся в одном здании, от осознания его присутствия становится легче, приступы мягче, руки перестаёт тянуть на дно. Но после часто становится хуже, боли накатывают с новой силой, не давая вздохнуть, аж хочется потерять сознание.       Кавех пару раз пригладил волосы, посмотрелся в зеркало, тяжело выдохнул и отправился обратно к аль-Хайтаму. Немного подташнивало.       Еда на столе была из заведения, где явно вкусно готовили. Секретарь забрал блюдо и вернулся домой недавно, так что остыть оно не успело. Кавех сидел спокойно, стараясь есть маленькими кусочками, чтобы горло не так болело от пищи. Иногда хотелось выкашлять всё прямо на тарелку. Мысли были сконцентрированы на попытках не дать пище выйти назад, ведь есть он стал мало и редко. Аль-Хайтам пару минут не трогал свою порцию, поглядывая на соседа и думая о чём-то, но потом всё же приступил. Они ели в тишине. Когда у секретаря осталась примерно половина, он отвлёкся от еды и хмыкнул. Кавех не заметил. — Ты болен, — раздаётся в тишине кухонной, казалось, отражаясь от посуды. Как вопрос, но это явно утверждение. Кавех наконец возвращается в реальность, на соседа удивлённо смотря. — Что? — ответ хриплый и тихий, от молчания долгого. — В последнее время у тебя болезненный вид, а также появились особенности в поведении. Ты кашляешь постоянно, запираешься, на улицу не ходишь. Даже встаёшь рано. Ты бледный. Ты чем-то болен?       Архитектор смотрит на него прямо, недоумевая, со страхом. Такой простой вопрос поставил его в тупик, ведь не ожидал, что сосед спросит напрямую. Что вообще заметит. Взгляд отвёл к стене, потом в стол. — А, ты про это. Так, простудное, должно пройти скоро, —самая простая отговорка. Даже звучит неубедительно. — Ты не ходил к врачу, — тон соседа кажется Кавеху осуждающим, Он нервно сглатывает ком в горле, больно. — Тигнари отличный врач, ты сам знаешь.       Аль-Хайтам знает. Знает, что Тигнари очень умён и точно найдёт любую болезнь. Знает, почему юноша не отправился к обычному врачу. — Понятно, — отвечает он с скрытой печалью, казалось, израсходовав лимит эмоций на день.       Ужин прошёл в тишине. Кавех на половине порции копается вилкой в еде, думая, доедать или нет. Аль-Хайтам встаёт из-за стола и посуду за собой моет. — Доброй ночи. — Доброй.       Архитектор остаётся наедине с посудой, мебелью и стенами, казалось, хотевшими сдавить его живьём . Разговор иссушил все силы. Хотелось спать.

***

      Внезапно Кавех себя обнаруживает на полу сидящим и размышляющим о своих чувствах к аль-Хайтаму. Бабочка, недавно вырвавшаяся из лёгких, не улетела, а сидела на волосах, оставляя мелкие следы крови.       Он действительно смирился со скорой смертью, но ещё теплилась надежда, что есть шанс остаться. О своих чувствах Кавех не рассказал бы никогда, ведь аль-Хайтаму не до этого, он не стал бы связывать свою жизнь с ним, слишком проблемным, слишком иррациональным и гиперчувствительным. Кавех и так усложнил многим жизнь. В голове начинает гудеть.       Загнанный мыслями в угол, Кавех решает пойти прогуляться. Видимо, за размышлениями уже настал вечер, сумерки уже настигли Тейват. Аль-Хайтама ещё нет. Архитектор решил поискать безлюдное место, чтобы не пристал никто, не помешал. Шёл погрузившись в мысли, пару раз поздоровавшись с прохожими, и не заметил, как вышел за город. Рядом не было ни души, лишь ветер посвистывал в траве, деревья покачивались, природа готовилась к ночи. Звёзды видны ярко, не как в городе, завешанные светом фонарей, а как живые, серебряные. Кавех присел на траву, продолжая плыть в потоке сознания. Вечерняя прохлада одаривала спокойствием, укрывая от остального мира. Тут случился новый приступ, юноша держится за одежду на груди, склоняется над землёй и яростно кашляет. Капли крови падают на траву, стекают по зелёным стебелькам. Бабочки одна за другой улетают вон. Кавеху хочется кричать от боли, в мыслях держится за образ любимого. Так легче. Нужно идти домой.       В темноте ночи, когда никто не видит, на дрожащих ногах и маленькими шагами, опираясь на здания, с мутью перед глазами, он дошёл до двери. Вытирает лицо, проверяя, чтобы следов крови точно не осталось. Заперто. Значит, Хайтам вернулся. Кавех стучит пару раз, к двери довольно быстро подходят и впускают внутрь. Секретарь смотрит с жалостью на юношу такого больного и подавленного, ненормально бледного. — Что-то случилось? — Кавех ловит чужой взгляд — не понимает. — Куда ты ходил? Ты плохо выглядишь, очень, — последнее Аль-хайтам произносит С каким-то особым оттенком.       Кавех думает, может ли сосед подумать, что он опять направился пить в таверну. — Прогуляться ходил, получше стало, — архитектор отвечает хрипло и улыбается, стараясь не дать повода для волнений.       Аль-хайтам молчит, осматривая его с ног до головы, стараясь понять, не врёт ли. — Ладно, я устал, правда. Отправлюсь спать. Доброй ночи, — Кавех чувствует усталость и резкую тревогу, спешит уйти. Секретарь на это лишь кивает.       Спокойные минуты не продлилось долго. Кавех отправился к комнате, как только закончил говорить с соседом, но дойти не успел. От боли в лёгких пропал дар речи, не давая и слова сказать, кашель накатил с новой силой, казалось, сильнее, чем когда-либо. Так больно. В голове нет ничего, дышать тяжело, трясёт ужасно. Кажется, даже сознание терять начал, последним ощутил фантомные прикосновения к плечам своим. Темно. И так глупо.

***

      Пара мутных минут. Глаза еле разлипаются, Кавех видит перед собой обычную знакомую стену своей комнаты. В голове пустота, мысли все как будто раскидало по рассудку, не собрать. Сложно сконцентрироваться хоть на одной. Холодно, но он явно лежит под чем-то, в горле першит. В груди побаливает, но не так, как раньше. Кавех замечает взглядом фигуру в комнате, не понимая, кто это может быть. Думать тяжело, все попытки оседают металлической стружкой, добавляя тяжести голове, к подушке тянет. Он выдаёт только тихое «а», ведь на большее измученное горло не способно. Тень двигается, подходит ближе, чужие тёплые руки поднимают одеяло выше, накрывая оголённое плечо, даже легонько успокаивающе гладят по волосам. — Шшш, — как маленькому ребёнку. С той же заботой. Но аль-Хайтам просто хочет, чтобы Кавех не напрягался лишний раз.       Кавех наконец-то узнаёт лицо, глаза напротив смотрят с какой-то нежностью. Аль-Хайтам улыбается легко, чему архитектор удивляется, но сказать ничего не может. Его продолжают гладить по волосам, успокаивая и даря ощущение комфорта. У Кавеха немного проясняется в голове, он приоткрывает губы в немом вопросе. — Ты напугал меня до бездны, свалился на ровном месте, — это не упрёк, это знак, что за него волновались. По-настоящему. Кавех лежит и думает. Теперь он чувствует вину не за то, что было раньше, а за то, что довёл себя до такого состояния. Он так беспечно отнёсся к смертельной болезни. — Не знаю, уместно ли извиняться, — единственное, что он может сказать. Что-то ироничное, но хрупкое. Потому что не может найти слов, — Вырубаться не хотел, извини. — Я люблю тебя. Теперь отдохни. — Произносят внезапно, как снег на голову, но с нежностью и теплом. В качестве ответа на любые слова которые Кавех может произнести.       Он не успевает отреагировать, вдруг чувствует прикосновение чужих тёплых губ ко лбу, затем к щеке. Голова заполняется расплывающимися мыслями, а щёки розовеют по сравнению с остальным бледным лицом. Мышцы расслабляются, веки сами опускаются, успевает появиться лишь лёгкая улыбка перед провалом назад в небытие. Фантомная гора рухнула с плеч.       Этой ночью Кавех точно не увидит ни одного кошмара. И захочет проснуться утром.