Пусть тебя не страшит неизвестность

Суматоха отвлекла меня от моего занятия. Я не имел и толики желания знать, что творится внизу, но в окно все же выглянул: моя подавленность, очернив любопытство, приняла форму беспокойства. Признаюсь, увиденное меня поразило. Там, в свете луны и нескольких факелов, стояли отец, Куколь и обессиленные беглецы — и среди них мой любимец. Горло перехватило — от голода или накативших эмоций: не чаял лицезреть его вновь. Я пророчил ему незавидную участь: быть растерзанным стаей волков, по зиме особо свирепых, замерзнуть, лишиться крови… Та действительно запятнала камзол. Дьявол миловал, Сару вело — она не успела насытиться. Альфред возвратился в замок, ко мне, целый и почти невредимый. Тут я себе польстил. Он пришел не ко мне и никогда моим не был, он лишь следовал за девчонкой; он любил ее — или считал, что любит. Я для него остался воспоминанием, притом достаточно мерклым, чтобы суметь различить испуг и девственный трепет. Тоска сдавила мне сердце, я промокнул уголки глаз платком. О, я не собирался лить слезы: я пролил их довольно, чтобы испортить подушку, да и оплакивать чужой вкус — дело пустое. Взор мой вернулся к холсту: образ chéri на нем излучал простодушную нежность, как в жизни, но был приукрашен. Моим вдохновением он избавился от старья, непригодного беречь его наготу, — элегантный наряд подчеркнул многочисленные достоинства. И в лице читался не страх, а выражение доброе и мечтательное — ровно такое, каким он одаривал этот мир, одному мне делая исключение. Увы, вампиризм его ужасал, и надеяться на благосклонность было бы несуразно. Тем не менее, результат меня радовал. Я давно нашел утешение в живописи и за декады лет добился некоторого мастерства; кисть порхала, гладя по контурам и подправляя. Изображенный мной ангел был явно счастливей, чем тот, чья судьба зависела от отца.

*

Фон Кролок встретил людей бесстрастным взглядом, и нельзя было определить, являет тот равнодушие или холодную ярость. Все трое поежились; профессору удалось не впериться в пол, а продолжать смотреть прямо — и заслужить усмешку, адресованную лично ему. Граф не думал, что он сколько-нибудь опасен. Тщеславный старик, увлекшийся мрачными сказками и убежденный, что ему открылось знание о вампирах. «Летучая мышь» представляла собой не более чем роман с претензией на достоверность без подкрепления фактами, избытком фольклора и нестройным сюжетом. Он выбрал правду в той сфере, где оной не принято ожидать, — неудивительно, что издание не возымело успеха. Слева от него, покачиваясь от чахлости, дрожала плечами Сара. Затравленная и потерянная, побелевшая и уже не могущая согреться, она была роскошна собой. Яд укуса морозил ей кровь, вызывая трупное окоченение — тем мучительное, что у нее было время его осознать. Багровое платье сочеталось с разорванной шеей, и алые струйки, начавшие подсыхать, прочертили путь меж грудей. Так ни разу и не коснувшись, граф оценил, сколь упруги они на вид, сколь аппетитны вкупе с изяществом острых ключиц и рук, не сокрытых перчатками. Вначале все это — едва созревшие прелести, и хрупкость, и легкость в ее соблазнении — безбожно его влекло. Но теперь, опороченная укусом, девушка увядала — так было с десятками до нее; повторяющаяся трагедия графу наскучила. Сара стала ему не нужна. Он желал ее крови, желал вкусить юность — и как только это свершилось, пыл тотчас угас. Ей, податливой темным грезам, было самое место на кладбище. — Н-но… я думала, ты любишь меня, — у Сары хватило наивности, граничащей с наглостью, к нему обратиться, когда Куколь заключил ее в лапы. Она вилась подобно змее, вырывалась, и клыки поблескивали меж губ. — Люблю? Разве моя беда, что ты не думала в том усомниться? — Граф хмыкнул. — Ты хотела свободы на одну ночь — ты ее получила. Завтра твое обращение завершится, и высокие чувства перестанут тебя волновать. Ступай за Куколем. — Но как же… как же вечность, полет… — задыхаясь, бормотала она; слезы — бледно-розовые, неживые — склеили ей ресницы. Слез граф не выносил, а тем более женских, и потому смежил веки. У него начиналась мигрень. — Я ведь сбежала не добровольно! Это они… Я бы осталась с тобой! — Ничего бы не изменилось, — пояснил снисходительно он. — Куколь, уведи. На профессорском ассистенте его взгляд задержался дольше. Граф проникся к нему чем-то сродни уважению: ведомый благородством и максимализмом, Альфред пришел в замок спасти любовь. Он, конечно, путал серьезное чувство с влюбленностью — а не заметить, сколь Сара красива, было в принципе трудно, — но стремленье геройствовать укоренилось в нем прочно. В равной степени с глупостью: он жертвовал собой ради девушки, что вероломно вложила в когти ночи свою ладонь. Он был смирен и сконфужен, этот мальчишка, молча следя за тем, как Сара молила о милости. И надеясь, что та одумается и полюбит его, что вообще способна любить. А девица вызволяла себя — все, что еще не распалось. Граф предвещал: она разделит долю вампиров, догнивающих в узах Вечности. То светлое, что в ней было, она вручила фон Кролоку и позволила раздавить; то расчетливое, что она принимала за разум, сменится жаждой. Ее гнет Сара и так на себе испытала: шею Альфреда изранили чуть прорезавшиеся клыки. Но пока он не выпьет крови, данной взамен вампиром, обращения не случится. И хотя человек в их замке был явленьем сомнительным, этого мальчика граф решил пощадить. — Куколь! — поторопил он слугу. — Отведи нашего досточтимого гостя, герра Абронзиуса, в лучшую из гостевых спален. Позже мы с вами, профессор, обсудим и летучих мышей, и порок любопытства… А сейчас прошу извинить, мне не досуг. Отдыхайте. Альфред попытался вцепиться в наставника, но тот покачал головой и, на прощание сжав его руку, ушел за Куколем. Теперь они с мальчиком были наедине. Граф услышал, как у того зачастило сердце; бедняжка не мог совладать с собой — дрожал от страха, или от холода, или разом ото всего. Это было забавно и в чем-то лестно — внушать неподдельный ужас. И все же Альфред держался, и ни слезинки не сорвалось с ресниц — лишь крепче сомкнулись губы. — Пойдемте со мною, юноша, — направился к лестнице граф. Безликая вежливость не таила ни злобы, ни благости. Мальчик не шелохнулся, оцепенев, точно лань, и фон Кролок вздохнул: — Не бойся, самое страшное ты уже пережил. Альфред заставил себя подчиниться, игнорируя слабость в ногах. Он не чувствовал жжения от укуса, не чувствовал разницы меж вьюжной ночью и стылыми сводами замка; он знал, что тепло и спокойно не станет. Для него все было кончено — и он имел представление, как: граф вел его в комнату, чтобы не пачкать пол в холле, и там намеревался довершить то, что не успели волки и Сара. Мысленно он попрощался с жизнью: его сердце погибло раньше — в тот миг, когда шею девушки окропила ее же кровь. Альфреду казалось, что шли они очень долго; ему было все равно, где умирать, но колени подкашивались. Измождение и сглатываемая тошнота терзали пуще с каждым неровным шагом, раны противно пульсировали. Он кровоточил в замке, населенном вампирами, — такое могло и должно было приключиться именно с ним. Граф подтолкнул его зайти в кабинет: массивный письменный стол с кипой корреспонденции, стеллаж с книгами и зажженный камин. По пышному ворсу ковра было даже неловко топтаться — говоря откровенно, Альфред бы свернулся на нем в клубок и заснул. Вероятно, навеки. Но собирался ли граф сделать так, чтобы он восставал? Его передернуло от такой перспективы. — Присядь, — кивнул тот на кресло подле стола. Мальчик рухнул в него и затаил дыхание, не осмелившись наблюдать. Его Сиятельство, судя по звукам, выдвинул ящик, чем-то там звякнул, мимоходом поправил стопку бумаг. Пола чернильного, как эта ночь, плаща мелькнула за стеллажом — и перед носом возник хрусталь. Бокал был наполнен багряным — он отшатнулся. — Это просто вино. Выпей, и тебе станет лучше. Пальцы бил тремор — Альфред порадовался, что жидкость налита не до краев, иначе бы расплескал. С первым глотком убедился: вино. Он не мог оценить, сколь породистое, нечасто сталкиваясь со спиртным, но под пристальным взглядом выпил бокал до капли. То, что граф его обманул, открылось фактически сразу: веки начали тяжелеть, тело — крениться набок. В вино был подмешан яд. Альфред забрыкался, понимая, однако, что у него нет шансов и комната графа — последнее, что он видит пред тем, как наступит беспамятство. — Ты проснешься, нет смысла бороться. Расслабься. Пара капель вампирской крови не обратит тебя, но вылечит раны. Фон Кролок поднял обмякшее тело на руки, сморщившись на заляпанные кружева: Сара от души постаралась. Жажда не обуяла ее настолько, чтоб разодрать в клочья все, что пахнет железом и солью, но клыки вонзились в плоть не единожды. Он отнес его в спальню — не ту, где находился профессор; у них еще будет встреча без шума и головной боли для обитателей замка. Уложив на постель, снял с Альфреда камзол, развязал ему бант и расстегнул треть пуговиц на рубашке, укрыл одеялом. Притворив за собою дверь, он прошел в глубь коридора и, дойдя до нужных покоев, коротко постучал. Сын откликнулся спустя долгие две минуты. В лице его граф прочел, что гостям он не рад. На нем был один из халатов, в которые он облачался, желая порисовать, — длинный, весь в цветных брызгах; пальцы вертели угольный карандаш. Граф не стал выяснять, чей образ завладел его музой: если захочет, позже покажет сам. — Отец? — вопросил Герберт прохладно. Этот тон был графу известен. Сын, отрицая смятение, безнадежно себя выдавал; протест крылся в напускном безразличии. Он не пошел бы против отца и потому не заводил речь о мальчике, и отказ разбередил его гордость, — но он волновался. Застыл в ожидании худшего и силился не дрогнуть ни подбородком, ни краешком рта. Граф утешающе улыбнулся: — Альфред в порядке. Спит в гостевой спальне через три комнаты от тебя. Твоя кровь усыпила его моментально. Он по-прежнему человек, и теперь ты за него ответственен. Ты говорил мне, что станешь о нем заботиться, — я рассчитываю, что это не пустые слова. Карандаш выпал у сына из пальцев, и сам он переменился, как засиял изнутри, — главное доказательство, что сделан правильный выбор. Сердце Герберта, будь оно живо, выпрыгнуло б из груди — граф мог бы поклясться. Удовлетворившись кивком, достаточным в немом изумлении, Его Сиятельство удалился к себе. Перед сном его ждали бокал вина и хорошая книга. Вокруг Альфреда гудел сонм призраков, в чьих чертах, тусклых и полуразмытых, он узнавал разом всех — и никого. Их руки тянулись к нему, их одежды клубились дымкой — он не решался на вдох, хотя воздуха не хватало. Его будто могильной плитой придавило, а он лежал, обезволенный, и не представлял, что делать. Фигуры грудились все теснее; Альфред был совсем один — без профессора, который нашел бы выход. Первой из тех, кто склонился над ним, была Сара. Ее иссохший, обескровленный вид ошеломлял — хлестче, чем толпа голодных вампиров. Она облизнула трупно-серые губы — помада стерлась, размазалась — и приоткрыла рот. Из него торчали клыки. Ржавые, словно иглы, грозили пробить яремную вену. Но Сара внезапно отпрянула, ощупывая лицо: то дало трещины. Собственное разрушение ее не шокировало. Вся она рассыпалась мраморной крошкой, расползалась червями, нечестиво зовя: — Альфред… ты должен быть со мной рядом… Слезы наворачивались на глаза: это больше не была его милая, добрая Сара. От порождения тьмы в бальном платье было некуда спрятаться, и Альфред был во власти чар. Его манили в свой круг фантомные костлявые руки, его душил сладкий тлеющий запах, ему мерещился огонь в зрачках Сары. Мальчик планировал сдаться: все равно бы ведь проиграл. Нет! Профессор наставлял его обращаться к логике — это был ключ к задачам любого рода. Альфред принялся рассуждать, но мысли, как назло, разбегались. Он пробовал снова — и сам же их отметал, набредя на тупик. Вдруг его задела рука с изогнутыми, изломанными когтями — он дернулся… …и закричал, просыпаясь. По сторонам царила кромешная тьма и безмолвие, под ладонями комкалась простыня. Это было во стократ приятней, чем касания мертвецов, однако Альфред поспешил слезть с кровати. Запутавшись в одеяле, кулем свалился вниз — и сразу же подскочил. Ему было необходимо отсюда выбраться. Прокрадываясь сквозь темноту, он не учел, сколь та его ограничивает. С размаху вписался во что-то лбом, до искр перед глазами и пестрой ряби кругов, и боль окончательно его ослепила. Схватившись за голову, Альфред констатировал, что не воспринимает уже ничего. В какой-то мере он был тому благодарен.

*

Было сложно сосредоточиться на работе: живой и здоровый, на расстоянии полусотни шагов, спал мой любимый. Мне не хотелось тревожить выстраданный им покой — стоило дать ему отдохнуть в одиночестве. К тому же, у меня не было пагубной тяги портить себе настроение, а я понимал, что расстроюсь, увидев ужас в оленьих глазах. Эта эмоция chéri очень шла, безусловно, но я мечтал стать не мукой, а избавлением, и пообещал, что плакать в моих руках он будет, только мечась в экстазе. Надсадный крик заставил меня все бросить и, позабыв о планах, ринуться к ангелу. Двери в этом крыле еще век назад требовалось заменить: они, отсыревшие, застревали так, что не нужно было щеколды. Потерев плечо, коим пришлось ее вышибить, я наткнулся на разостланную постель. Та пустовала. В груди заныло от жуткого подозрения: Альфред, вероятно, рассчитывал на побег и теперь заплутал. Он мог угодить в объятья какого-нибудь вампира, припозднившегося с возвращением в гроб, или оступиться на лестнице, или… Нет, панике поддаваться нельзя. И тут я услышал стук сердца. Он был в паре метров, размеренный, — не всколыхнул голод лишь потому, что фокусировался я не на себе. Мой бедный ангел навзничь лежал на полу. Истощенный, он был не тяжелее ребенка; вновь устроенный в громадной постели, завораживал безвинностью черт. Точечные ранки на шее почти затянулись, и я отогнал мысль о том, с каким удовольствием бы их обновил. Я не предполагал, что смертный может быть таким сильным: пальцы обвили запястье столь цепко, что я не сумел бы высвободиться, не причинивши боли. Сел возле мальчика под предлогом, что стерегу его сон. Увы, я не мог оградить его от кошмаров — разве что наслать собственные, полные инфернального эротизма, но у меня не было цели внушать ему страх перед близостью, — зато мог гладить по лицу, волосам. Его щеки были влажны и впалы, кроха осунулся за полтора дня. Было в тягость осознавать, что он не подпустил бы меня, готового осушить его слезы и окружить заботой, к себе, если б не спал. — Дорогой, мне стоит уйти, — попробовал я отнять руку. Получилось: успокоенный моими касаниями, мальчик ослабил хватку. Перед тем как покинуть спальню, я зажег лампу на прикроватной тумбочке. У нас и бесплотная тьма умела кусаться — немудрено, что chéri запаниковал; я желал ему мирного пробуждения. О, каково было искушенье остаться! Альфред, поблеклый в своем изнурении, был для меня аппетитней самых розовощеких, полнокровных мальчишек — и я дал себе слово, что со мной он опять расцветет. Ему следовало понять, что я — его безопасность. Не прошло и пары часов с тех пор, как я вернулся к наброскам, вдохновленный человеческим запахом. Работа продвигалась легко, фактурность и объем воплощались, и каждый штрих приближал мой эскиз к идеалу. Но как бы я ни увлекся, острый слух уловил чей-то гул в коридоре — отец ходил много тише, странно, — а затем и скрип дверных петель. — Альфред, — неверяще вышептал я. Он пришел сюда сам, мой ангел. И вместо того, чтобы, ойкнув, откланяться, направился прямо ко мне — стало быть, искал не профессора. Я стоял, замерев, не смея шагнуть навстречу: безмятежный Альфред был чарующим наваждением. Когда он прильнул к груди, покладистый и разомлевший, я приподнял личико за подбородок: акварель его глаз была застлана поволокой. Он спал наяву и не противился зову крови — моей крови, затуманившей ему разум. Всего несколько капель отравы, циркулирующей по венам вампира, делали жертв покорными нам — и отец был любезен припасать для меня кавалеров особенно лакомых. Альфред задремал, умостившись ко мне на колени, пока я размышлял, сколько блаженства он еще мне подарит. Кровь завершит свое действие; очнувшись, он трепыхнется прочь из объятий — и тогда лишь терпение, привитое вечностью, сбережет мое сердце. Во всяком случае, я не мог упустить этот шанс — поработать с натуры, причем без свидетелей. Спящий он был восхитителен, и наивная чистота — тем, что я грезил в одинаковой мере поглотить и запечатлеть на бумаге. Умиротворение внушало и пламя, потрескивающее в камине; рыжеватые отблески путались у chéri в волосах. Когда я почти закончил, Альфред заерзал, зевая. Я отложил холст лицевой стороною вниз: натурщику могло не понравиться, что его не предупредили. И пусть образец был значительно краше, свой эскиз я находил уникальным; он будет храниться отдельно. Мой ангел захлопал ресничками — густыми и филигранными, как золотые нити — и заалел щеками; дух крови, будоражащий перманентно, усилился. Попытка встать рефлекторно мной пресеклась. — Ваша М-Милость… простите… Не скажу, что растрогало меня больше: излом бровей или беспомощное заикание. — Тебе не за что извиняться, mon trésor, — проворковал я, склоняясь над ним, чтобы коснуться виска. Он вздрогнул — и сочней разрумянился. Вразрез с моими мечтами, мальчик не бросился мне на шею. Даже с моей кровью в жилах в нем говорили инстинкты — человеческие инстинкты, велевшие спасаться от хищника. — А п-почему… — он явно собрался с духом, — почему Вы меня не укусили? Этого вопроса я ждал — и все же он застигнул врасплох, неудобный обоим. Полагаю, Альфред не забыл, с каким остервенением Сара впилась ему в горло — молодая и ярая, неуемная; немногим ранее, на балу, отец приказал осушить их с профессором. И я спугнул его, заигравшись, в задоре щеря клыки. Но корить себя было бесполезно — только помнить, как на языке осел привкус ветхости, и завоевывать дюйм за дюймом доверие. Ту чудную книжку я припрятал в комоде, надеясь однажды испробовать каждый совет с chéri. — Клянусь, я не обращу тебя, пока ты сам не попросишь, ангел. Пойдешь к себе или доспишь у меня? Он замялся: — Одному… неуютно. Я кивнул, улыбнувшись: — Отправляйся в кровать. Его сердце скакнуло к горлу, весь он напрягся. Кажется, мальчик надумал лишнего — я не собирался к нему приставать. Но прежде чем я это озвучил, он выдал на грани слышимости: — Так я потесню Вас. Не хочу Вам мешать. С секунду я сидел молча — и вдруг рассмеялся: в груди разожглось умиление. Обычно те, кто возлежал со мной, не задумывались о подобном. Волноваться они начинали, когда мой интерес умирал — и тело мое, бездыханный фарфор, становилось совсем безучастным. — Mon ange, мне отрадно с тобой поделиться, — не удержался я от поцелуя в губы. Возможно, его это обескуражило, но я не пытался проникнуть в рот языком, а он — отстраниться. Целовать его было все равно что бутон пиона: изысканно-нежный, с упоительным запахом, он кротко принимал мою ласку. Долго мучать Альфреда я, впрочем, намерения не имел. — За той дверью находится ванная. В шкафчике чистые полотенца. Стой, подберу для тебя халат. Когда в ванной зашумела вода, я подошел к окну задернуть портьеры. Будучи неугодным солнцу, я предугадывал, какое время стоит переждать в саркофаге. Состояние сна мне нравилось, и порой я чаял остаться с руками, скрещенными на груди, навсегда — ночь неизменно меня воскрешала. Сейчас она была на исходе, но экзальтация приглушала мою усталость, а близость гипотетической жертвы пробуждала инстинкт. Древний, я давно его обуздал, и Альфреду ничто, в общем-то, не угрожало — кроме того, что с ним я буду неутомимым. В буфете я держал запасы из погреба, графин и бокалы. Тогда как отец предпочитал сорта вин, по цвету и консистенции неотличимых от крови, я тяготел к десертным розовым. По осадку на донышке было видно, чем я щедро их разбавлял, но кто бы взялся меня судить, в конце концов. Я разлил вино по бокалам и, прокусив запястье, добавил в один из них пару капель. Моему ангелу надо было окрепнуть, и я радел ему в этом помочь. И, не кривя душой, подпитать привязанность. Искренняя любовь из нее не возникла бы — Альфред должен был прийти к оной сам, — но то, как он нуждался во мне, было слишком приятно. Я привык потакать соблазнам. Он вышел из ванной распаренный и довольный, и я протянул бокал: — Вот, выпей. — Что это? — Вино. Фруктовое, сладкое и практически без алкоголя — уверен, тебе понравится. С моей кровью — это поддержит твое исцеление. Ты голоден? — Нет. Спасибо, — он поднес бокал ко рту и сделал глоток. Мне пришлось отвернуться: слишком плавно качнулось адамово яблоко — у меня возникла потребность. Клыки уперлись в губу, и я насилу втянул их обратно, пока Альфред не заметил. Он как раз допил и отставил бокал. Тон кожи его посвежел, круги под глазами исчезли, хотя отдых бы не помешал: двух-трех часов сна было мало. В моей постели он смотрелся весьма органично. Улегся на бок, подперев рукой щеку, и дождался, когда я займу место рядом. Расстояние между нами — вернее, отсутствие оного — его не стесняло. Напротив, он придвинулся сам — и тут мне открылось, что тело его нуждалось в куда большей близости. — Chéri? Альфред ничего не ответил: уловил в растерянной интонации разрешение, и его бедра вжались в мои. Он не обременялся тем фактом, что дразниться со мною — с вампиром, кто всегда брал, что хотел — было явно не мудрой идеей. А я ведь его хотел, и только взращенная столетьями воля не давала мне на него накинуться. — Герберт, пожалуйста, — мое имя из его уст прозвучало как откровение. Он точно меня испытывал, поощряя фантазию, как будет выстанывать это имя в страстном запале. И притом мой ангел не ведал, о чем просил. Я был вовсе не каменный, как и моя неуместно ожившая совесть, — я пошел с ней на сделку. Раз уж мальчик об этом мечтал, мог ли я не оправдать его чаяний? Я, кто сам его добивался? Мне было суждено показать ему, что любовь не умещается в рамки целомудрия и добродетели. Наши губы встретились в поцелуе. Бедняжка, он был удивлен, что на простом касании все не закончилось. Я прихватил нижнюю губу своими, лизнул, упиваясь вкусом и мягкостью, — чудом в нее не вгрызся. Он послушно впустил мой язык себе в рот, вздрагивая от того, сколь тот промерзлый и склизкий, и позволил исследовать полость. Попытки мне вторить бесконечно меня умиляли. — Герберт? — спросил он, когда я дал ему отдышаться. Вожделение перемежалось в нем с робостью пред неизвестным. — Да, дорогой? — Это… это на один раз? Я Вам надоем… — И думать не смей, chéri, что так легко от меня отделаешься, — пошутил я, но на кончике языка стало горько. Я посерьезнел. — Нет, милый, нет. — Но, мне кажется, я давлю на Вас, — сказал он тоном, каким дети винятся в своих маленьких преступлениях. Я погладил его по руке: — Ты меня не принуждаешь, мой сладкий. Я хочу этого так же сильно, как ты. Если б ты только знал, как сильно я тебя жажду!.. — Я тоже хочу Вас, — резюмировал мальчик, неожиданно стойкий. — С тобою в руках я буду на седьмом небе от счастья, — оно уже наполняло меня пополам с предвкушением. — Ни о чем не тревожься. Доверься мне, ангел. Он сам ко мне потянулся, на все согласный. Его сердечко качало околдованную мной кровь и, опережая ум, с нею ладило. Я был алчен до его поцелуев, я толкался языком ему в рот и представлял, как овладею им во всех смыслах. Альфреду нравилось — он тоже смелел ласкаться; юркий его язычок трогал мои клыки. Они чесались, однако я их не выпустил. Под халатом я обнаружил, что он прекрасней древнегреческих статуй. Рельеф мышц был выражен слабо, но само их наличие Альфреда стройнило; всякий контур скругляла юность. К ключичной впадинке я тут же припал губами. Под ними билась, кипела кровь — я приказал себе выстоять. Отвлекся на созерцание, гуляя пальцами по лесенке ребер и съезжая к бокам. Он дышал чуть щекотно и сбивчиво. — Не бойся, я буду нежен. Не молчи, если что-то пойдет не так. — Х-хорошо. Навершья сосков, твердых от возбуждения, моими стараниями набухли до красноты. Я покусывал и усеивал грудь поцелуями, я прикладывался к ней ухом: эта жизнь звучала мне гениальнейшей из композиций. Мои волосы, шелковая волна, оттеняли сатин кожи ангела. Вскоре моей слюной заблестел живот; перед прессом был слой жирка, который манил царапнуть когтями. За ними, как за клыками, приходилось следить. Его плоть сочилась предсеменем, налитая почти болезненно, аккуратная, с бордовой головкой. Деликатно разведя ему бедра, я огладил промежность — и рука опустилась на член. Мальчик вскинулся, но меня это не остановило. Дорожкой поцелуев вдоль челюсти я попросил прощения, что ему придется быстро привыкнуть к новому — ко мне, к моим действиям, к тому, что́ есть совместное наслаждение. — Любимый, как ты прелестен, — едва ли он слушал мои слова, едва ли их слышал, но я сам себе говорил: он — мой. Альфред заерзал, когда я легонько подул на член, — и ахнул, охваченный льдом могилы. Мой рот века как был стыл, а бурность реакций до сих пор вызывала ухмылку. Скованный моим весом, он не елозил по простыни — шелестел ею в пальцах. Я брал его медленно, мучая и щадя. Недлинный, нетолстый, он ложился в рот так, как нужно; мне было в радость его ублажать. Альфред не порывался толкаться самостоятельно — и уже этим делал приятно: я не терпел к себе и намека на грубость, пускай вампиры не могли подавиться. Я обводил языком сетку вен, и держал за щекой, и снимался с него, оставляя внутри лишь головку. Посасывал с бесстыдными звуками, измываясь над ангелом, — тот спрятал лицо в сгибе локтя. Мне самому было тесно в свободных домашних брюках, но сперва я хотел довести Альфреда до края. Вскоре это случилось: тело вытянулось в струну, рот разомкнулся в крике — я сглотнул солоноватую жидкость. Не отнимая губ, продолжил его облизывать — и он затвердел, не успев опасть. Воистину, молодость была ненасытна. Я поднялся к его лицу — вытаскивал из халата, целуя. Сам разделся, издав облегченный выдох. Мальчик обнял меня за шею и задумчиво чмокнул в губы. — Вы были слаще, — поморщился он. Замечание повеселило, и я прикусил щеку, чтоб перебить вкус своей кровью. Взялся исправлять впечатление: поцеловал, размазывая медь у него во рту, сталкиваясь с его языком и полируя зубы. Человеческие клыки, туповатые и короткие, в таком занятии были много удобнее, чем норовящие удлиниться мои. Я блуждал по бокам и спине, вдоль поясницы, чтобы прохлада рук не породила боязнь, когда я продолжу. Пульс Альфреда не зачастил, дыхание оставалось мерным — он доверял мне. Клюнув его в уголок губ, я накрыл ладонями ягодицы. Еще в ванной, до бала, я сказал, что у него прелестная попка, — и не шутя: было блаженством смять округлые половинки. Его там никто до меня не касался. И никто не водил пальцем по узкой расселине, притом вылизывая яремную ямку. Мой мальчик сжимался, но, утешенный вкрадчивым шепотом, сам жаждал заботы в моих руках — заботы о том, чтобы обоим нам стало цельно, и пылко, и пряно. Вслепую я откопал среди постели бутылочку масла, вылил в ладонь. Согревающий эффект вкупе с экстрактом розы должны были обеспечить комфорт моему ангелу. Он ахнул и распахнул глаза, когда палец вернулся в ложбинку, но поцелуй в качестве извинения принял без колебаний. Колечко мышц сдалось под моим напором, и я погрузил в него палец на одну, затем вторую фалангу, чутко следя за эмоциями на лице. Челка прилипла ко лбу, веки зажмурены, рот приоткрыт, чтобы я припадал к нему, ловя всхлипы, — этот вид доводил меня до исступления. Осторожно сгибая палец, и искал в теле точку, отвечающую за наслаждение. Ее стимуляция избавила бы Альфреда от боли и подарила опыт, коего он не испытывал. По протяжному стону я смекнул, что попал, — и закрепил достижение двумя пальцами. Так длилось какое-то время; он не воспрепятствовал третьему, хотя тот вошел много туже. Я растягивал, разминал упругие стеночки, готовя под свой размер. Пальцы согрелись: внутри было жарко — и мысль о том, что моя плоть будет охвачена этим жаром, подстегивала нетерпение. Вместе с тем я не желал торопиться, смакуя момент. Альфред хныкал и подмахивал бедрами, и глаза его потемнели. Он был одурманен — уже не кровью моей, а близостью; зрачки затопили цвет радужек. Такой он, отчаянно вожделеющий, должен быть изображен на холсте. Я займусь этим, когда мой ангел будет настолько измотан, что не сможет пошевелиться. Вынув пальцы, на что мальчик среагировал неодобрением, я усадил его к себе на колени: — Не волнуйся, сейчас мы продолжим. Интимность позы была считана им мгновенно — он покраснел. Запунцовели щеки и кромки ушей, и шея пошла нервными пятнами. Я поцеловал каждое перед тем, как накрыть его губы. Тут он меня удивил, проявив инициативу. Его ладонь легла мне на член, и я с шипением выдохнул раскаленный меж нами воздух. Неуклюжий, неопытный, ангел все компенсировал рвением — это мнилось мне трогательным. Любое действие приводило меня в восторг, и плоть моя крепла. С трудом я прервал его, чтоб плеснуть масла на пальцы, — разлетелись эфиром розовые лепестки. Альфред догадался, что нужно делать. Распределил по стволу, мимолетно дразня вздутые венки; остановился. Приподняв его, я уперся головкой во вход. Я специально выбрал эту позицию: в ней Альфред мог бы определить, как глубоко мне проникнуть, а я — придерживать и направлять, контролировать, чтобы он себе не навредил. Ложбинка меж ягодиц была скользкой, невозможно приятной; я развел половинки, облегчая вторжение. Альфред нахмурился, и я поцеловал его веки, скулы и губы, кончик носа и складочку меж бровей. Это сработало: вскоре он сам вильнул тазом, рьяный в нашем общем стремлении. Уткнувшись лицом ему в шею, я вдыхал его запах, вкусный и чистый, — мой голод был неутолим. Я шептал признания, покусывая мочку уха, и уговаривал то не спешить, то расслабиться. Баловал комплиментами — поразительно, ради них одних язык мой не заплетался, хотя в голове было меркло — и ждал разрешения двигаться. Нанизанный до упора, Альфред надтреснуто простонал, но освоился быстро. Окунул кисти мне в волосы и стал их перебирать. Он не сгребал их в горсть и не наматывал на кулак — лелеял; когда содрогнулся всем телом от первого моего толчка, пальцы вцепились в плечи. От его томной податливости голова шла кругом, мышцы тянуло и в паху нарастала тяжесть. В какой-то миг я превозмог себя, подведенный к финалу, — а ведь мы едва начали. — Герберт, прошу Вас… еще, — выскулил мальчик, и я беспрекословно ему подчинился. Держа за бедра — надежно, притом достаточно бережно, чтобы на них не зацвело синяков, — я понукнул его приподняться. Мой член почти выскользнул, и зрелище, как он вновь погружается в тесноту, как я беру этого ангела, окончательно меня распалило. Я и сам забывался в стонах, раз за разом толкаясь. Он метался в моих руках, и насаживался, и раскрепощался, помогая достигнуть заветной точки. Полностью выйдя, чем заслужил разочарованный вздох, я уложил Альфреда на простыни, с подушкой под ягодицы. Дрожащие ноги скрестились у меня за спиной, и я взял его в новой позе, ловя ртом полувзвизг. Этот звук всколыхнул во мне самодовольство: я проник под нужным углом, а Альфред был крайне отзывчив. Я огладил атласную грудь, задержавшись в области сердца: оно билось мне прямо в руку — ощущение великолепное. Быть объятым теплом его тела и не двигаться стало тем еще испытанием, но для ангела я прошел и его. — Mon trésor, почувствуй ночь. Минуя соски, припухшие от предыдущих усердий, я сместился по ребрам вниз, к животу. Он вздымался беззащитно и мягко, и я бы опять его вылизал, не имей другой цели. Добрался до паха — ладонь кольнули жесткие волоски — и заключил плоть в кольцо пальцев. Лаская по всей длине, качнул бедрами — он взвился, не зная, куда изломаться. Мои толчки становились все глубже и резче, и лишь понимание, сколь существо подо мной уязвимо, не позволяло себя отпустить. Альфред вскидывал бедра навстречу, стеная; он принимал меня так славно, так правильно, словно был создан для этого. Кровь его пела — я услаждался ей, слишком долго бездействуя, и не мог больше сдерживаться. Я вожделел его целиком, вожделел так, как это доступно вампиру, — вкусить из нанесенной мною же раны. — Мой ангел, прости, — взмолился, заранее укоряя себя, что причиню ему боль. Он жалобно вскрикнул и выгнулся, когда клыки проткнули тонкую кожу. Кровь потекла мне в рот. О, это было пьяняще — горячая, терпкая, она меня раззадорила, и я принялся всасывать, замедлив движение бедер. Я овладевал им снова и снова, глотая и проникая в плоть, превознося его и проклиная себя за то удовольствие, согласия на которое получено не было. Я старался над ним, я пил его, пока меж нами не сделалось влажно. Мой укус довел его до экстаза, но он оставался тверд. Ему не потребовалось много, чтобы излиться еще раз. Я просто догонял свой оргазм, как внезапно он сжался, стискивая меня внутри, — и пика достигли мы оба. Утомленный, я лег на него, одновременно стараясь накрыть собою и не придавить. На языке ликером сластила кровь; целовать Альфреда, измученного любовью, было вкусно до одури. Согнув его ноги в коленях, я покинул нутро — он всхлипнул. У него не было сил смутиться на пошлое хлюпанье, но разрыв связи он, как и я, встретил с очевидною неохотой. — Как ты, mon ange? — мурлыкнул я в изгиб его шеи, зализывая свежие ранки. — Жар прошел, — тихо отметил мальчик. — Тогда отдыхай. И он уснул, убаюканный моими объятьями. Я лениво обтер нас и, рассудив, что белье можно сменить после, присоединился к нему. Пробуждение началось с упреков: мне не стоило допускать эту близость, не стоило его соблазнять. И укус… Альфред спал и не ведал, кому отдал невинность. Я провел пальцами по скосу скулы, заправил за ухо прядку — он подался к руке. Мне нужно было готовиться к худшему, когда он проснется, но я противился мысли, что ангел от меня ускользнет. Он завозился у меня на груди и едва выговорил: — Доброе утро… — Добрый вечер, пожалуй, уместней, — отозвался я со смешком. — Почему? На меня воззрились идиллически-ясные, что лесные озера, глаза. Из них пропала сонная нега, однако он не вникал, что здесь было, — а я не собирался его торопить. Позволил себе еще пару минут упоения, убежденный, что он сбежит. Ужаснется, вспомнив, и возненавидит… Что делать с надеждой, грызшей мне сердце, я подавно не представлял. — Сейчас около девяти часов пополудни. Ты спал, — произнес полушепотом, остерегаясь напугать его пуще, чем он сам напугается. — Вот как, — Альфред оставался спокоен в моих объятьях, ладонь на ягодицах ему не мешала. Он должен был прятаться от меня, но, глупенький, лишь тесней прижимался. — Герберт, что Вас трево… ай! Шевельнувшись, он пискнул — гримаса боли исказила лицо. И хотя мне было жаль моего неискушенного ангела, понимание заставило ухмыльнуться: конечно, я знал, каково это — провести ночь с мужчиной. Дискомфорт наутро был неизбежен, как ни старайся. У вампиров, правда, заживало в разы быстрей — но Альфред был хрупким маленьким человеком. — Прости, mon ange, мне стоило быть аккуратней, — пробормотал я, целуя его в макушку. — Ничего страшного, просто немного саднит, — покачал головою мальчик. Смущенный, он, впрочем, не искал укрытия под одеялом — отчасти мое волнение улеглось. — Скорее всего, ты не сможешь сидеть. По крайней мере, сегодня, — предупредил я его, готовый носить на руках и подавать подушки. Не выпускать его из постели, на мой вкус, было лучшим вариантом. — Ты… жалеешь? — О том, что в первую близость был с Вами? Ничуть! Он покраснел до корней волос, только голос его не дрогнул — эта уверенность совершенно меня пленила. Потрясенный и очарованный, я подмял его под себя и принялся осыпать поцелуями. Я чувствовал его трепет, чувствовал, как он, жмурясь, вился, уклонялся от ласк и щекотки. Но когда я убавил пыл и приник к губам — сдался. Зарылся мне пальцами в пряди и весь обмяк, открывая рот шире. Мы были бережны друг ко другу — и в той же мере жадны; отстранился я с бессчетной попытки. Что-то в моей груди надломилось: вместе с любовным голодом в его взоре читалась печаль. — Вы отошлете меня? — Mon trésor, зачем? — Ну, я имею в виду… — О ангел, я ни за что с тобой не расстанусь. Я люблю тебя — и повторю сотни, тысячи раз, пока эта истина не усвоится твоей светлой головкой. И то, что у нас была близость, не значит, что больше я тебя не хочу. — Я тоже люблю Вас. Он ошарашил — и осчастливил меня; он не прекращал это делать с прошлого вечера. Не считая нужным размениваться на слова, я обнял его — со всей силы и нежности. Я никогда не отпущу Альфреда, мы разделим с ним вечность. Однажды пред нами встанет вопрос обращения, но прямо сейчас думать об этих вещах не хотелось — единственное, что имело значение, было в моих руках.