Давай проживем еще один день в ненависти

      Шигараки раздражает все. Раздражает до подступающей изнутри чесотки, до пятен перед глазами, до постоянно клокочущего в душе чувства ярости. Бесит-бесит-бесит и еще раз раздражает. Хочется уничтожить это все, в один прекрасный момент коснуться земли всеми пятью пальцами, позволить своей ненависть вырваться, прогрессировать настолько, чтобы её хватило на то, чтобы уничтожить весь мир. Чтобы вся земля пошла трещинами, чтобы все люди испарились, испепелились, исчезли навсегда. Для того, чтобы показать всем, кто он, что он, на что способен. Что существует, что все еще дышит, что он все еще есть. Чтобы все смотрели, — видели! — насколько он заметен, насколько он особенный, достойный. Затмить всех, стать лучшим! Доказать Учителю, доказать всем, что он — не просто очередная пешка в руках столетнего мудака. Что он — король как минимум, как максимум — бог.       Он не глупый пятилетка, ревущий по поводу убийства своей семьи, и окончательному разрушения всех мечт. Хотя да, был определенно. Когда-то давно. Но то был не он, то был Шимура Тенко — бесполезный, ненужный, откровенно глупый. А он Шигараки Томура — человек с амбициями, четкими планами на жизнь. Человек — а человек ли? — с авторитетом, деньгами, с собственной жизнью и четкими планами. Со своим мнением, на которое никто не в праве повлиять. Даже Учитель. Даже если столетний ублюдок и думает, что Шигараки Томура, лишь очередная голова, по которой можно пойти. Но он не такой как Шимура Тенко. Не такой как все. И Все За Одного ошибается, как и все остальные, в отличии от Томуры.       Чужие ребра противно хрустят под ногой, кровь стекает с рук, по ощущениям, ручьями, на деле же лишь маленькими капельками. Засыхает на пальцах, ладонях, мерзко стягивает кожу, не давая нормальную свободу движения. В собственной причуды есть минусы, постоянные проблемы, от которых избавиться никак, пускай чужая кровь уже на так бесит, вызывает не такое сильное отвращение как в детстве. Не доводит до рвотных рефлексов и какой-то странной, противной-противной боли где-то в сгнившей, полностью гнилой душе. Человек под ногой хрипит в последний раз, пока Томура еще раз в землю его не вдавливает, окончательно заставляя раскрошенные ребра проткнуть своими осколками органы.       В подворотне раздается насмешливый, отражающийся от стен почти истеричный смех мелкого подонка, которого быть тут не должно. Тот приваливается к стене, усмехается сталкиваясь с яростно-ненавистным взглядом алых глаз. Тот явно зазнается, с учетом того, что прав у него никаких нет и не было. Тот лишь обычная двойная блядь, играющая сразу на несколько сторон. Тот раздражает больше всего, его даже не причудой разложить хочется, нет. Собственными руками разорвать, впиться в шею, разодрать тонкую кожу, дорваться до чужой плоти. Вытащить сердце, наглядно прокрутить в руке перед лицом. Раздавить, перемалывая в мелкий фарш. В ублюдка летит ошметок чужой плоти, и Шигараки злобно скалится, заметив промелькнувшее отвращение на лице уродца с веснушками.       — Так нравится копаться в чужих органах? — поджимает губу мальчишка со вздернутым носом.       — Так нравится ебать людям мозги? — язвит в ответ, подцепляет ногой труп, откидывая его в сторону, подальше от себя.       — Нравится, — усмехаются в ответ. — Очень-очень, особенно тебе, — противненько тянет, вставая на мысочки, подходя чуть ближе, успешно обходя лужи крови. — А ты все так же ведешь себя как истеричная девица, — морщит он усыпанный дурацкими, совсем бесячими веснушками нос.       — А ты, как гребанная двуличная сука, — шипит в ответ щуря глаза. Окровавленные руки сейчас как раз кстати, с учетом явной ненависти ублюдочного подростка к теме смерти и всего с ней связанного. Томура на секунду усмехается, поздний прилив адреналина все же нагнал его, ухватил за грудки. Сердце у мелкого гада конечно, вырвать пока что нельзя, но у Томуры припасен подарочек. Как ждал чужого прихода. Он присаживается на корточки, пачкая плащ окончательно, тянет руку к еще одному валяющемуся рядышком трупу. Заранее тщательно и крайне аккуратно вырванное сердце ложиться в руку почти идеально. Вены и аорты в живую выглядят еще более мерзкими чем на рисуночках.       — О нет, — щерится мальчишка складывая руки на груди, но назад не отходит, урод.       — О да, — усмехается Шигараки. — Смотри, Изуку, — подскакивает на ноги, оказываясь рядом слишком быстро, вкладывая еще теплое сердце в чужие руки. — Тебе же нравится, да? — злобно щурит глаза, замечая явное отвращение, промелькнувшее в ярко-зеленых глазах. — Прямо как та история с рукой, — Изуку морщится, выкидывая подарок-от-чистого-сердца на холодный, крошащийся и заляпанный асфальт.       — Мерзость, — скалит зубы он, а в руке у него блистает серебристое лезвие ножика-бабочки. То очень точно оказывается приставленным к чужой шее. Томура усмехается, подаваясь вперед, позволяя острозаточенному лезвию проскальзить по коже, оставить тонкую царапину. А шея Изуку очень красиво смотрится в обхвате из четырех пальцев, а пятый опасно подрагивает у светлой кожи. — Что у тебя за странные фетиши, Шигараки-сан, — хмыкает он, и нож успешно скрывается в широком рукаве.       — У меня? — распахивает глаза в фальшивом удивлении.       — Не у меня же, — он трясёт рукой в попытках оттереть кровь, потому что об собственную одежду, видите ли, для некоторых не вариант. Мелкий усмехается, и окровавленная рука приземляется на щеку Томуры, размазывая еще не засохшую жидкость по правой половине лица. А Томуре так и хочется врезать ему по лицу до хруста носа. Но вместо этого он лишь зеркалит злобную усмешку, кровью вырисовывает, почти выцарапывает на чужом лбу что-то не понятное даже ему.       — Нахуй ты приперся? — вдавливает ноготь большего пальца посильнее в лоб собеседника.       — Чтобы ты подарил мне долбанное сердце, конечно же, — язвит мальчишка. — Желательно чтобы свое выдрал, да подох где-нибудь. Не судьба видимо. Ну а так. У вас завелась полицейская крыса, вам бы, — морщится от неприятной боли. —Повнимательнее. Ебанный урод, как я пойду обратно в общагу? — отдергивает руку Томуры от своего лба, старательно утирает успевшую засохнуть кровь.       — Не мои проблемы, — вторая рука оглаживает щеку, пачкая лицо еще больше.       — Шигараки, блять. Поймают меня, поймают и вас. Случайно совершенно, — невинно моргает. Томура сжимает его лицо плотно вцепляясь пальцами в скулы, заставляет поднять голову. Склоняется ближе, проводя языком по окончательно измазанной кровью щеке, оставляя дорожку холодных слюней.       — Умойся, — усмехается насмешливо. Изуку с отвращением трет щеку.       — Не хочу, — канючит он явно специально, да ближе придвигается, вновь вставая на цыпочки, проводя языком по тонкой, оставленной им же царапине на шее.       — И это у меня странные фетиши? — руки очень удобно устраиваются на талии у мелкого уродца.       — А кто начал эту хуйню? — вопросом на вопрос. Съезжает с темы придвигаясь все ближе, тянясь к потресканным губам. Томура пропускает холодные от постоянного курения руки под уже окончательно перепачканную, ранее ярко белую футболку, царапает кожу на слишком выступающих ребрах, которые так и хочется вырвать, ухватившись за одно. Позволяет — потому что здесь именно он управляет все ситуацией — веснушчатому гаду вовлечь его во влажный, смешанный с привкусом крови из-за прокушенной губы поцелуй.       Рука у Изуку лежит на холодной рукояти ножа, а пальцы Томуры опасно ползут к его шее. Придушить бы его как-нибудь потом. Побыстрее бы.