С широко закрытыми глазами

Леша хватает бутылку с бортика, пьет большими глотками и закрывает глаза — по большей части от упоения тем, как льется прохладная вода в пересохшее горло, и совсем чуть-чуть для того, чтобы не видеть, как Адьян в нескольких метрах от него в очередной раз раскладывается о триксель. — Хватит, — Виктория Евгеньевна тут как тут, осуждающе покачивает головой, и глаза ее тревожно блестят, — на сегодня достаточно. Иди в зал. Адьян не спорит. Его побледневшее лицо перекошено — не понять, от гнева или невысказанной мольбы, — но он молчит, кое-как собирает себя в кучу, выпрямляется, медленно плетется к выходу со льда. Он не пререкается с тренером; Леша еще может позволить себе взбрыкнуть, психануть, запротестовать, но Адьян — все равно что робот: сказано «хватит» — значит, хватит. Виктории Евгеньевне бы не нарадоваться на такого ученика, но когда она провожает его взглядом, на лице ее отражается только больше беспокойства. Она чует, что что-то не так. Леша — знает. Адьян подбирает со скамейки свои вещи — морщится, когда ему приходится наклониться, — и уходит с катка мелким, напряженным шагом. Леша снова закрывает глаза и заставляет себя отъехать от бортика. До конца тренировки пятнадцать минут. *** «Куда бы ты ни поехал, ты возьмешь с собой себя». Последнее время Леша чуть лучше, чем раньше, осознает истинное значение этих слов. Все как будто изменилось, но при этом не изменилось ничего — с тех самых пор, когда они с Адьяном сидели в пустой раздевалке «Хрустального», прижавшись друг к другу взмокшими, горячими спинами, и ничего не говорили, просто дышали громко и загнанно каждый в свою сторону. Одному пятнадцать, а он хуже девчонки, не может прыгнуть даже триксель. У другого почти перестала гнуться спина, но у Этери Георгиевны был неизменный ответ на все: «пусть поднимут руки, у кого ничего не болит». Никто не рискнул шевельнуться. Леша и сам стоял в стороне, внимательно рассматривая лед, исчерченный следами лезвий. — Я ухожу, — вырвалось у него как-то после тренировки, когда они с Адьяном опять задержались дольше всех. Адьян стянул с головы полотенце, которым вытирался после душа, и глянул недоуменно на то, с каким ожесточением Леша выгребает из шкафчика свои вещи, швыряет их в сумку, будто те в чем-то виноваты: — Меня не подождешь? — Ты не понял, — проговорил Леша хрипло, сам не веря в то, что собирается сказать. — Ухожу — вообще. Навсегда. Стало тихо. Адьян продолжал смотреть на него — как-то очень странно, будто его ударили, — и сжимал в кулаке край полотенца, и снова молчал. Леша спросил у него почти с вызовом: — Что? Пойдешь и ей расскажешь? Адьян (Леша видел это ясно) вздрогнул. Еще больше взбледнул — хотя, казалось бы, больше некуда. Слишком уж аккуратно, не торопясь, сложил полотенце в сумку. И ответил прерывисто, не поднимая глаз: — Говорю же. Меня подожди. Пожалел ли он об этом? Конечно, пожалел, и не один раз. Леша у него об этом не спрашивал, но это и не нужно было — если у него самого после перехода за спиной как будто отросли крылья, то Адьян, оказавшись в «Москвиче», как будто сломал в себе то немногое, что еще не успел сломать «Хрустальный». Как гребаная Русалочка из сказки, у которой взамен на шанс отобрали голос — если раньше Леша, околачиваясь (случайно) рядом, слышал то его смех, то отборную ругань, то рифмовки, которые он зачитывал восхищенным, сгрудившимся вокруг него младшакам, то теперь… ничего. Почти ничего — короткие «да» и «сделаю», дежурные «привет» и «все нормально». После тренировок он больше не задерживался, уходил неслышно и незаметно, а Леша не мог за ним угнаться — выбегал из раздевалки с одного конца коридора, а Адьян уже был в другом и торопился выскользнуть за дверь. Леша хотел его окликнуть, но всегда опаздывал — только один раз Адьян обернулся коротко, прежде чем уйти, и они несколько секунд стояли под безжизненным светом люминисцентных ламп, и их разделяло несколько метров покрытого трещинами кафеля, и Леша не смог вспомнить, как произнести хотя бы одно слово, и Адьян снова ушел. Это было невыносимо. *** В конце концов, Адьян целует его первый. До этого, правда, еще много чего происходит. Сначала — та тренировка, на которой у Адьяна все идет наперекосяк; Леша думает, что в зале тот после этого не появится, но предчувствие оказывается обманчивым: Адьян дорабатывает день спокойно и тщательно, а вот Леша, наоборот, торопится ускользнуть пораньше — только чтобы на этот раз его не упустить. Что происходит с ним самим последнее время — Леша давно уже бросил думать. Может быть, это какая-то идиотская «ответственность за тех, кого приручили» (вернее, «за тех, кого увели»), может — простое, не окрашенное никакими иными смыслами отупело-упрямое желание во что бы то ни стало сломать стену, которой Адьян себя огородил. Так не должно быть, и все тут. Этого Леше достаточно, чтобы намерение достать Адьяна (или сам Адьян) превратилось для него в какую-то идею фикс. И ему удается. Удается не упустить. — Меня не подождешь? Адьян на секунду замирает, но сбежать, вопреки Лешиным опасениям, не пробует. Толкает дверь, и они оба выходят на улицу, навстречу рано сгустившейся зимней мгле. Лицо обдает холодом, глаза слепят огни машин, несущихся по проспекту. Где-то завывает сирена. На крыльце «Москвича» никого нет. Леше кажется на секунду, что во всем мире они с Адьяном теперь одни. Последние оставшиеся на земле люди, а кроме них — только снег, машины да темная громада катка. — Пойдем, — говорит вдруг Адьян и направляется не к аллее, ведущей к метро, а в прямо противоположную сторону. Леша заинтересованно спешит за ним — Адьян, судя по его уверенному шагу, прекрасно знает, куда идет. Правда, он не торопится нарушить молчание, и Леша, собравшись с духом, делает это первым: — Тебе лечиться надо. Ты в курсе? — Вы с Буцаевой спелись, что ли, — цедит Адьян чуть неприязненно и чуть отчаянно. — Она мне то же талдычит. Не хочу сезон пропускать. — Придурок, что ли, — выдыхает Леша, и изо рта его вырывается плотный комок пара. — Хочешь вообще закончить? В инвалидке кататься? Ты ради этого уходил? Адьян торопится отвернуться, но Леша успевает заметить, как исказилось его лицо. — Не надо было, — бормочет Адьян, и Леша ушам своим отказывается верить. — Надо было остаться. Леше как будто на голову падает весь «Москвич» сразу — с ледовым дворцом, бассейном, теннисным кортом и футбольным полем. — Точно придурок, — говорит он с уверенностью. — Ты что, не понял, до чего тебя там довели? — Никто меня ни до чего не доводил, — бурчит Адьян и отворачивается старательнее, прячет подбородок в воротник куртки и нервно дергает застежку «молнии» наверх, хотя застегивать ее уже некуда. — Я все сам. Ты же знаешь. Леше очень хочется взять его за шкирку и кинуть в ближайший сугроб. Может, хоть так начнет работать его невыносимо тупая башка. — Нет, ни хера я не знаю, — зло отвечает он. — Ты себе в голову какую-то хуету вбил и мне ее теперь на уши вешаешь. Оставь это все для рэпчика своего, девчонкам читать. Они такое любят — сразу тебя пожалеют… Адьян коротко и шумно вдыхает, будто случайно обжегся, и говорит с неясной, но различимой угрозой: — Не надо меня жалеть. — Конечно, не надо, — охотно соглашается Леша и на всякий случай прячет руки в карманы — желание схватить Адьяна и сделать с ним что-нибудь похуже бросания в сугроб становится все сильнее, и Леша не уверен, что сможет его сдержать. — Тебе по морде надо настучать, чтоб сделал уже что-нибудь со своей жизнью. Ты себе спину раздолбаешь вконец и закончишь, а с кем я… после трень всех троллить буду? С кем соревноваться буду? А? За язык он себя не держит. Думает только: теперь-то Адьян уж точно сбежит. Вместо этого Адьян его целует. Вот прямо так — ни с того ни с сего, посреди улицы, где их кто угодно увидит — и Адьяну, похоже, на это наплевать столь же всеобъемлюще, как и Леше. Он даже не теряется, будто ждал прикосновения сухих, обветренных губ всю жизнь, сам сгребает Адьяна в объятия, теснит с дороги в сторону, за какие-то гаражи, куда хотя бы не достает свет фонарей и где можно целоваться самозабвенно, до кончившегося в легких воздуха. Адьян прерывает поцелуй, но не отстраняется — наоборот, льнет еще ближе, соприкасается с Лешей щеками и несет какую-то потрясающую ерунду, которую ошарашенный Лешин мозг напрочь отказывается воспринимать. — Ну ты… — только и может сказать Леша, продолжая его обнимать, цепляясь немилосердно мерзнущими пальцами за его куртку, — ты… Адьян ему не отвечает. И, кажется, чего-то ждет. — Тебе лечиться надо, — брякает Леша и, ощутив, как каменеет Адьян в его руках, спешит сбивчиво пояснить, — я про спину. Не про… это. Спину лечи. Дурак. Адьян наконец отступает, смотрит на него с вопросом. — А… это? Леша всерьез боится, что мозги его сейчас перегреются и сгорят — он точно не этого ожидал и не готов еще и отвечать на вопросы. Он же хотел Адьяна… что? Подбодрить? Дать дружеского пинка? Утешить? Или просто «хотел», без всяких дополнительных деталей? — А этим, — говорит Леша на резком и глубоком вдохе, — давай хотя бы дома заниматься. Так оно, знаешь, спокойнее. Адьян улыбается. Леша видит его улыбку впервые за долгие месяцы и рассеянно думает, что именно она-то и сделала с ним, Лешей Ероховым, что-то такое, из-за чего они оба теперь здесь, в этой точке пространства и времени. — Идем, — командует он и тащит Адьяна из этих хреновых гаражей, потому что иначе может опять начать его целовать и точно не остановится, пока их не застукают. Адьян не проявляет никакого возражения — интересно, не из-за того же самого? Леша не рискует спрашивать. Идя чуть ближе друг к другу, чем положено приятелям-одногруппникам, они поворачивают к метро. *** Леша не знает, как назвать про себя то, что они делают несколько дней спустя в его квартире, на диване в гостиной, перед приглушенно мямлящим телевизором. «Заниматься сексом» — звучит как-то слишком… по-взрослому, что ли? «Трахаться» — слишком грубо и уж точно не про них. Но это нужно им обоим до искр перед глазами, и они не отказывают себе ни в чем: Адьян тянется к Леше жадно, даже ожесточенно, будто боится, что тот в последний момент передумает и куда-то исчезнет, и Леша не знает, как его успокоить: гладит по спине трепетно и растерянно, целует в висок и лишь затем — в губы. В голове при этом кружится, мечется какая-то лютая дичь: если отношения тренера с учеником почти неизбежно назовут харассментом, то посчитают ли за педофилию очутившихся в одной постели «взрослого» и юниора? Хочется нервно рассмеяться, но Леша сдерживает себя — не хватало только все испортить… Адьян мелко, возбужденно дышит, дает себя раздеть и кажется удивительно беззащитным — но только до того момента, как открывает рот и шепчет Леше в самое ухо: — А я смазку купил. В столе… Леша вскидывается, будто его как следует огрели по лицу. Ему все еще отчаянно, мучительно хочется Адьяна — но то, как просто и безоглядно Адьян готов… боже, да это же наверняка больно, и Леша не может даже определиться, какое именно распределение ролей пугает его больше: то, где терпеть придется ему, или то, где он будет… представлять себе это — одновременно жарко и страшно, но «страшно» в какой-то момент сильнее; Леша чуть отстраняется, смотрит Адьяну в глаза, широко распахнутые, темные, нездорово блестящие, и выговаривает с усилием: — Не будем торопиться. Хорошо? — Хорошо, — откликается Адьян с мимолетной, хрупкой улыбкой, — хорошо. Как ты захочешь. Они оба стараются не навредить, не поранить друг друга — от осознания этого Леше становится хоть немного, но проще дышать. Теряясь окончательно в ослепившем его ярком, горячем зареве, он прижимается к губам Адьяна резче, требовательнее и первым опускает руку ему на член. Адьян коротко стонет, зарывается в его волосы пальцами, тянется приласкать в ответ; они почти лежат друг на друге, и каждое соприкосновение ощущается так остро, будто с них обоих сняли кожу, оставив только обнаженные нервные окончания. Беспорядочных, рваных движений рукой Адьяну явно недостаточно — он снова стонет, уже просяще, и Леша опускается ниже, торопливо, чтобы не успеть задуматься, ловит его член губами. — Ты… ты… — голос Адьяна отдается в ушах, как набат. — Какой ты… Ради этого можно и не задумываться. Леша плотнее обхватывает его ртом, обводит языком головку, слышит новый стон как подсказку: он все делает правильно. Он закрывает глаза — на этот раз от упоения беспримесного и ничем не омрачненного. Ласкает долго, со вкусом, наслаждаясь ответными движениями и неспешно помогая себе рукой — пока Адьян вдруг не отталкивает его, смотрит прямо и открыто, говорит без обиняков: — Хочу тебя. Сверху. И не говори, что ты не хочешь. — Но… — выплывать из тумана, окутавшего тело и мозг, оказывается не очень-то просто, и Леша в первую секунду с трудом соображает, где находится, — но я никогда… — Берешь и делаешь, — хмыкает Адьян, и Лешу пробирает холодом от того, что он вспоминает: эту же фразу, сказанную тем же безапелляционным тоном, он слишком часто слышал из уст Этери. — Прекрати уже, Лёх. Что ты как… «…как девочка». Да, и это Леша слышал. Адьян резко умолкает. Наверное, тоже понял. — Прости, — бормочет изменившимся, непривычно глухим голосом, — прости, я не… Леша все понимает. Слишком многое из того, через что они хотели бы переступить, накрепко засело в них, отравило — и, конечно же, ни он сам, ни Адьян в этом не виноваты. — Все хорошо, — выпаливает он и притягивает Адьяна к себе, и тот обмякает в его руках, и трется щекой о его плечо, — я хочу, ты мне нужен безумно, как… я думаю, мы — мы друг другу нужны. Адьян мелко сотрясается и кивает, и Леша, чувствуя это, добавляет с неожиданным воодушевлением: — Но торопиться я не хочу. И больно не сделаю. Пусть… кто-нибудь другой делает. Не я. — Да знаю я, что не сделаешь, дурачина, — Адьян поднимает голову, и Леша с изумлением видит, что тот смеется. — Иначе стал бы я… ну… «Ты и сам с этим неплохо справляешься», — проносится у Леши в голове, и он, чтобы не сдаться подстерегшей его тоске, вновь опрокидывает Адьяна на диван. Возбуждение спало с них обоих, но им не нужно многого, чтобы вернуть его; оказавшись под Лешей, еще и задом кверху, Адьян охает сначала изумленно, а потом, когда Леша гладит его член — с предвкушением. — Да… Да, так… В такой позе кончают они оба. Леша направляет член Адьяну меж сжатых бедер, трется о него, покрывает поцелуями спину — и тот сдается ему, дрожит, но будто нарочно оттягивает удовольствие, ждет, пока движения его станут резкими и размашистыми, почти животными. Тогда Адьян ловит оргазм первым, а Леша — через ничтожное время после, и сердце его в эти мгновения как будто тоже заходится в сладкой судороге, и эхом звенит в голове собственное «нужен… нужен… нужен». Адьян и впрямь ему нужен — пуще всего остального, даже побед, даже коньков, даже льда. — Зря мы это все, — бормочет Леша, когда они лежат рядом, закинув ноги друг на друга, и переводят дыхание. — Я же теперь не отпущу. — И не отпускай, — легко соглашается Адьян. — Я без тебя тоже… не хочу. Он почти похож на себя прежнего — того, каким он был, пока его не сломало. Только, наверное, чуть более задумчивый и чуть более взрослый. «Интересно, — думает Леша в бесплотной, обволакивающей полудреме, — отличаюсь ли я от того, кем был». Ему хочется спросить об этом у Адьяна — но точно не сейчас. В конце концов, у них будет еще достаточно времени. Достаточно для тех, кому уже, по большому счету, нечего терять. Часы, стоящие у стены, показывают половину двенадцатого. На окне остаются желтоватые отблески от горящей на столе лампы. Адьян, положив голову Леше на грудь, дышит тепло и размеренно. Леша закрывает глаза.