Слёзы тушью, губы кровью

      — Просто признайся, что с тобой. Тебе больно?..       — Моя душа горит заживо, но мне не больно, — отрезает холодно она и, не позволяя ничего больше спросить, удаляется быстрым шагом.       Наглая ложь. Проклятая закрытая Уэнсдей Аддамс. Он видел, как на уголках её глаз собирались слёзы, исчезая бесследно мгновение спустя. Девочка с косичками что-то скрывала, однако в упор молчала.       Ливень беспощадно стучал по ненадёжной крыше мастерской. Самые назойливые капли проникали через трещины, опадая на скрытый брезентом творческий беспорядок. А раз в минуту, издеваясь, о затылок разбивалось по одной холодной и острой капле. Но Ксавье не передвигал мольберт, стойко выдерживая насмешливый гнёт стихии.       От завываний ветра дрожали тонкие стены, пропуская сквозь трещины и щели его вовнутрь; полы брезента трепались без остановки. Иногда, когда погода совсем выходила из себя, кисточки и перья улетали по столу, разбегаясь по разным углам и оставляя за собой следы краски.       Ксавье упрямо их возвращал на место. А флаконы с краской и с тушью не забывал закрывать. И только тяжёлый кухонный нож, украденный со школьной кухни, не реагировал на возмущения природы.       Его поднимал только сам Ксавье…       Обхватив рукоять правой рукой, он поднял его и приставил к руке. Но не стал себя резать, пока не взглянул на почти готовый портрет. С холста на него глядела Уэнсдей, чьё лицо разрезали полосы густых чёрных слёз, созданных тушью. А в бездне обычно невозмутимых глаз Ксавье отобразил боль при помощи игры теней.       Это последний взгляд, которым девушка удостоила его при жизни. И он же остался, когда она умерла.       Исступлённо касаясь безжизненных губ своими, Ксавье не мог поверить, что больше Уэнсдей никогда ему не ответит. Не ударит, не оттолкнёт, не поцелует в ответ… мёртвой плоти всё равно. Она не чувствовала, как он жадно пытался вдохнуть в неё жизнь через коченеющие и синеющие губы.       На холсте не хватало только их. Лишь мелькал едва заметный контур, наведённый простым карандашом.       Ксавье приставил нож вплотную к руке, но ощутил лишь засохшие слёзы на щеках. Они засохли ещё вчера. А больше он не плакал. Хотел, но не мог.       Лезвие медленно рассекло ранее нетронутый участок нежной кожи на запястье. Четвёртый порез за день, тринадцатый — за неделю. Дрогнув от боли, несоизмеримой с душевной, он провёл кисточкой по выступившим пузырькам крови. Несколько мазков по холсту — и её алые губы готовы. Но рука дёрнулась — остатки крови забрызгали холст, перемешиваясь со слезами из чёрной туши. Точно как тогда, наяву. Словно желая его добить, картина ожила. И чёрные слёзы катились по окровавленному лицу, как в тот день.       Ксавье понял, что пришёл поздно. Он опоздал. Пока проснулся после страшного видения, пока добежал до женского общежития… прошло слишком много времени. Это стало ясно, когда до его ушей долетел истошный вопль Энид. Оборотень, пребывая в человеческом теле, печально и громко выла, задыхаясь.       Его нога попросту вышибла дверь в комнату девочек. Всё же в душе теплилась надежда, что ещё не поздно. Хотелось верить, что всё ещё можно исправить. Сердце желало верить в чудо.       Не замечая плачущей Энид и лежащего без чувств Вещи, Ксавье метнулся к тёмной половине комнаты, где перед рабочим столом растянулось окровавленное тело. На широко раскинутых руках — десятки свежих порезов, живот вспорот, а по лицу ещё продолжали катиться чёрные слёзы, разнося тушь с глаз по белёсым щекам и размазывая брызги крови.       Он упал перед ней на колени, склонившись к лицу и не в силах сдерживать удушающие рыдания. Уэнсдей ещё была жива — чёрные глаза, больше не скрывающие боль, взирали на него осознанно, а губы дрожали. И всё же жизнь её нетерпеливо покидала.       — Зачем?! Зачем, Уэнсдей?! — он провёл дрожащими пальцами по её холодной и влажной щеке.       Почему-то от касаний у неё на секунду округлились глаза, как в испуге.       — Мне стыдно… стыдно… пред тобой, — последние слова, которые сорвались с её губ.       А пару секунд спустя её зрачки застыли. Ксавье не стал измерять пульс. И так знал, что она умерла. И сделала это самостоятельно.       Никто так и не выяснил причины её самоубийства. Единственное, что знал Ксавье — всё началось два месяца назад, после её ночной вылазки в лес. Никто не знал, что тогда произошло. Все видели лишь результат — её постоянное молчание и возвращение к начальной точке: она будто забыла, что у неё появились друзья.       И Ксавье не выяснил, за что ей было стыдно перед ним. За самоубийство? Или за что-то ещё? Что смогло пробудить в Уэнсдей Аддамс чувство стыда?       Он ничего не знал. Вообще не знал.       Единственное, что ему было ведомо — это почему он совершит суицид. И за что ему будет стыдно перед Уэнсдей.       Ксавье отбросил рисовальные принадлежности и отошёл на пару шагов от законченного портрета. От законченного творения, которое и держало его живым в дни после смерти Уэнсдей. Отныне оно стояло завершённое. Ксавье больше ничего не держало живым.       — Мне стыдно, Уэнсдей Аддамс, что я не могу без тебя, — сказал он, глядя на продолжающий плакать портрет. — Ты насмехаешься, да?! Хватит плакать! Хватит! — вскипел он минуту спустя.       Вновь взявшись за нож, он стал исступлённо кромсать своё творение, пока не оставил только тряпки.       Только он разорвал холст, он достал новый. И принялся перерисовывать портрет. В третий раз. В третий раз он не сдержался и разорвал законченную картину. Словно Уэнсдей не хотела, чтоб он совершил самоубийство.       Ксавье ничего не ел и не пил уже несколько дней подряд. Если не ножом или петлёй, так истощением. Но он убьёт себя. Обязательно убьёт.

***

      Аякс с Энид подошли к мастерской Ксавье встревоженные. Его со вчерашнего дня никто не видел. И это пугало.       Горгона первым решился войти в творческое обиталище друга. И только он открыл дверь, как остолбенел от ужаса, сковавшего каждую клеточку организма.       Окоченевшее тело Ксавье Торпа, полное ран и иных уродств, лежало на ворохе разрисованных обрывков ткани, укрывшись портретом Уэнсдей Аддамс.