Крыжовник терпкий. Сладкая сирень

Не знаю - ты ль Мое предназначение Иль страстью я Обязан лишь судьбе Когда в желанье Я облек влечение… Не полюбила ль ты Во вред себе?

***

— Юра!.. — Возмущённо шепчет Константин. В холодном лесу ночь играет образами, будто чудовища лезут из густой тени и тянутся к теплу костра. Ведьмак хмурится, прислушиваясь, но слышит лишь шелест листьев, мелких животных и аромат трав. Будто малина, потрескавшиеся губы Юры, сладкие и горькие одновременно. — Что такое? — Насмешливо тянет бард и руками обвивает мощную шею, — Что не нравиться Константину с Урала? Все, кого знал ведьмак, произносили его имя с ненавистью и страхом, лишь изредка со страстью и благоговением. А Юра произносил с любовью, глубокой и искренней, так не умела даже Анна в одну из долгих общих ночей. Сейчас ночь полностью принадлежала Юре и расцветшей сладкой сирени. Сколько лет они были знакомы? Полстолетия или век? — Катерина спит. Не тревожь дитя. — Мозолисткая рука пахнущая полынью и крыжовником прикрывает чёрные глаза. — Ты тоже спи. — Тогда обними… Катя спит в паре метров от них, Юра приглядывается и кивнув чему-то своему, лёг ведьмаку на грудь. Пахнет медовухой. Мерный стук, где-то там внутри, убаюкивал, сверчки звучали близко-близко. Светлячки летали вокруг, будто детская игрушка висящая над колыбелью. Татищев покрепче прижался к грубой рубахе и запел: — Путь пальцем проложи Средь шрамов, ран суровых Чтоб наши слить пути Судьбе наперекор Открой те раны Вылечи их снова Пусть сложатся они В судьбы узор… Безжалостный волк спустившийся с Урала, чудовище в человеческом обличии — вот кто Константин. А для непосредственного и сумасбродного барда он «Костя», просто и без излишнего пафоса. Запреты и доктрины чужды высокомерному музыканту. — Юра, блядь. Спи! Мир вокруг пел в своём темпе без инструментов и голоса, используя лес как инструмент. Юра слушает, прислушивается и подпевает. Не стоит бояться гнева ведьмака, бард знает, что угрозы пустотелы. Робко улыбаясь он сказал: — И всё-таки ты мой. Костя не видел лица, но голос звучал до боли тоскливо.