All Of Them Are Me

      — А что говорить-то? — Чонгук вымученно улыбается прямо в камеру, видимо, в надежде, что профессиональный оператор Пак Чимин и по совместительству зачинщик всего этого безобразия соизволит ему помочь. Однако что-то, а точнее повороты головы в сторону, злостное шипение и категоричное «Не-а, сам как нибудь» вынуждает Чонгука сосредоточиться на объективе и сказать:       — Привет, я Чон Чонгук, и… Кажется, это домашняя съёмка. Ну, не та о которой вы подумали, то есть она снимается дома, но не о том самом, потому что хёна нет дома… И даже если бы было о том самом, то у нас однозначно не получилось бы… Эм. — Чонгук усиленно делает вид, что всё в порядке, но по характерному шлепку ладони Чимина о лицо понимает, что у него не получается. Наконец, он признаёт отсутствие способности у себя держаться перед камерой и искренне завидует тёткам, невозмутимо демонстрирующим стрёмную одежду в магазине на диване. Как они это делают?       — У нас проблемы, Чимин.       — Чонгук, у нас нет проблем.       — Я не могу.       Камера опускается на стол. Ради безопасности Чонгука. Ну, и потому что она слишком тяжёлая и дорогая, чтобы использовать её в качестве метательного орудия. Поэтому Чимин решает ограничиться лишь убийственным взглядом с прищуром, от которого ёжится все окружающие, но не ёжится Тэхён, но лишь по причине того, что он застрял в эпохе эмо и так и не постриг чёлку на пол лица. Он физически не может видеть, какой там взгляд у Чимина.       Однако даже такой перфекционист, как Чимин, не умеет злиться долго, если дело не продвигается от причин, от него не зависящих. Как например, смущение Чонгука, который и без видео-съёмки очень мало по жизни фотографируется, считая свою внешность не то, чтобы хорошей, скорее среднестатистической и не заслуживающей внимания подписчиков в социальных сетях.       — Чонгук, тебе всего лишь нужно рассказать о себе. Это не сложно. И очень важно для моего дипломного проекта в институте.       — Я не знаю, что говорить.       В этом и заключается главная проблема ступора Чонгука. Он вообще не понимает, каким образом люди, которые дают интервью, находят среди закоулков своей биографии информацию, стоящую того, чтобы её озвучить. Рассказать о себе и не прибегать к описанию детства вместе со всеми перипетиями по типу мелкого хулиганства или всё же углубиться в ранний возраст, останавливаясь на травмах, псевдотравмах и последствиях максимализма, когда ты в минус двадцать выглядишь не так круто в шапке, как без неё, а потом с болью в горле упрямо доказываешь это разъярённой матери.        Так-то Чонгук может рассказать о своём хобби, стараясь вкрадчиво объяснить, почему ему нравится заплетать косички, завивать, а затем фиксировать лаком локоны. Обязательно упомянуть, что не это сделало из него приверженца нетрадиционной сексуальной ориентации, несмотря на все заверения старшего брата, абсолютно убеждённого, что если бы мама в детстве не поощряла все его копошения в её косметичке, Чонгук бы привёл на семейное торжество не Намджуна, а… Девочку. Чонгук честно пытался внушить брату разумную мысль, что хобби не влияет на влечение к людям определённого пола. Среди известных парикмахеров и визажистов немало гетеросексуальных людей, которые умеют и любят создавать красоту.       Наверное, его семье просто легче от мысли, что «если бы не», то Чонгук был бы в рамках нормы. И нет, его принимают. Брат не отвернулся и даже пожал руку Намджуну при первой встрече, хотя за ночь до неё клялся, что никогда этого не сделает. Мама и вовсе сказала, что Чонгук волен делать со своей жизнью всё, что ему заблагорассудится, главное, чтобы был счастлив. А отец… Его отец был сражён Намджуновой любовью к документальным фильмам. Регулярный просмотр канала «National Geographic» обеспечил Намджуну неуязвимость и способность лавировать между разговорами о глобальном потеплении и особенностях жизни семьи бобров.       А о чём ещё говорить?       — Давай ещё раз. Моя работа предполагает анализ речи рассказчика с заданными вопросами и без них. Тебе досталось «без». — Чимин успевает оприходовать весь виноград в миске, прежде чем Чонгук снова обратил на него своё внимание, — Тэхёну я уже задал вопросы и получил на них ответы. Осталось сделать монтаж и вырезать около половины всего того лишнего, что успел наговорить Тэхён, особенно часть про его знакомство с Хосоком, попойку с Хосоком, драку с Хосоком и о совместном с ним проживании в больничной палате.       — Может, всё-таки и мне задашь вопросы, хён? Правда, очень сложно. — Чонгук обречённо трёт лицо ладонями. Может, он спит? Чимин ему снится, и ему нужно тщательно растереть лицо, чтобы убрать из поля зрения усталый, даже отчаявшийся взгляд друга. Но нет, не помогает.       Чимин всё ещё стоит напротив, но уже с ладонями, упёртыми в бока. А это значит одно — сейчас Чонгуку будут не просто объяснять всю подноготную эксперимента, а теорию со всеми её вытекающими и впадающими подробностями.       — Смысл моей задумки в том, что человек, которого попросили рассказать о себе, мог сам выбрать длительность своего монолога, темы, которые он хотел бы освятить, формат его монолога и так далее. Но главное — мы будем наблюдать за раскрытием интервьюируемого, за его пониманием, что никто из снимающих не станет его прерывать или уводить в своё русло. Он сам себе интервьюер, книга, статья, кто как захочет. — глаза Чонгука расширяются от осознания того, почему Чимин так настаивал именно на подобной съёмке. Она не про рассказ о себе по шаблону или заготовленным вопросам, предполагающим гладкое повествование без поползновений добавить что-то, не входящее в перечень «интересного». Она про Чонгука, который не может рассказывать о чём-то, не имея при этом границ или хотя бы ожидаемых от него синтаксических конструкций. Такой формат выводит человека на чистую воду. Показывает, насколько тот свободен в себе, своих взглядах и мыслях.       Получается, у Чонгука всё с этим плохо…       — Давай-ка ещё раз, но попробуем по-другому. Если тебе сложно говорить о себе, то давай переключимся на твоих друзей, а дальше, как получится. — Чимин не был бы Чимином, если бы не умел вовремя находить выход из положения. Это и его дар, и проклятие. Потому что друзья при каждом своём проколе или провале тут же начинали ему названивать с просьбами помочь, спасти, заплатить… Словом, кому что было нужно.       Чонгук никогда не звонил. Он просто аутсайдер, зависающий преимущественно в стенах их с Намджуном квартиры, может, за исключением подработки в салоне, неподалёку. И единственное бедствие, которое может свалиться на него без какого-либо предупреждения — это пропажа Намджуна.       В условиях города трудно ориентироваться, если у тебя перестаёт работать навигатор в телефоне и если так же внезапно наступает топографический кретинизм. Конечно, работает старое доброе «Подскажите, пожалуйста, а как мне добраться до…?» Но Намджун всё равно умудряется пропадать в лабиринте городских улиц. Иногда на него находят мысли в роде «если человек, находясь в состоянии сна, видит далеко не один сон, то где гарантия, что, проснувшись, этот сон не продолжается? Как об этом когда-то написал Педро Кальдерон де ла Барк»? После чего Намджун задумывается, роясь у себя в памяти на предмет картотеки всего прочитанного, отбирает аргументы «за» и «против», а потом с довольной улыбкой всё-таки ускоряет шаг.        Сам же Чонгук неизменно выбирается из дома, чтобы по горячим следам выслеживать Намджуна… Ну, то есть по маячку в телефоне его парня, а также по скоплениям голубей на улице, которых Намджун успевает накормить по пути домой, потому что он любит животных и искренне считает, что забота о братьях наших меньших не терпит отлагательств.       И рассказать о друзьях вместо того, чтобы рассказать о себе кажется Чонгуку не такой уж плохой идеей. По крайней мере он не будет испытывать неловкость или смущение из-за злоупотребления описанием своей жизни. Разве это кому-нибудь интересно? Может Чимину, как его другу это и будет казаться чем-то занимательным, да и для проекта полезно, но в целом, вот для людей? Наверное, нет. Эта мысль всё ещё не даёт Чонгуку покоя.       — Хорошо, ладно, давай сделаем это. — ободряюще говорит Чонгук и делает вид, что уверен во всём, что сейчас происходит на его кухне. Хотя в душе ему всё ещё хочется вопить от страха и от мысли, что его интервью посмотрит кто-то ещё. Например, преподаватель или однокурсники Чимина. Может после просмотра они скажут что-то в роде «неужели никто, кроме этого странного парня не согласился сниматься? Где его вообще нашли? Разве у человека его возраста может быть такая невнятная речь?       Но Чимин показывает ему больший палец, перехватывает поудобнее камеру и кивком головы знаменует начало очередной съёмки.       — Привет, меня зовут Чон Чонгук, мы находимся у меня на кухне и… Здесь довольно уютно. Мои друзья и я часто устраиваем здесь посиделки в вечернее время суток… И, — щёки Чонгука краснеют. Всё-таки собраться с мыслями и говорить гладко — совсем не его история. Если бы Чимин обратился прямо к Намджуну с просьбой помочь ему с работой для диплома, он бы не тратил столько времени впустую на эмоциональную «настройку» состояния человека.       Однако Чимин на этот раз не то, что не злится, он решает вмешаться в процесс съёмки посредством своего «закадрового» голоса:       — Твои друзья?       — Да, эм, на момент моего поступления в колледж я уже дружил с Хосоком, Тэхёном и Юнги. Мы учились в одном классе старшей школы. А подружились только за счёт моих оценок. Я давал им списывать, а они… А они остались со мной потом, когда ни оценки, ни домашние работы им уже не были нужны.       Это был тяжёлый опыт. Долгое время обучения Чонгука в школе сопровождалось лишь получением хороших отметок. Он шёл из дома до школы, чтобы узнать необходимую для поступления в престижный университет информацию, а возвращался домой только за тем, чтобы применить узнанное на практике и закрепить внутри головы. Но ближе к подготовке к итоговым экзаменам Хосок, с которым он никогда не общался, вдруг прикопался к нему с угрозой-просьбой показать одно упражнение по математике, иначе будет плохо. А кому будет плохо, Хосок не стал объяснять, в свою очередь Чонгук не стал уточнять и проверять. Он спокойно отдал свою тетрадь, а та перекочевав в руки товарищей Хосока — Юнги и Тэхёна, снова вернулась к хозяину.       Юнги и Тэхён, вызнав у Хосока, кто тут такой бескорыстный и умный, начали приставать к Чонгуку ещё больше. Они караулили его в коридорах. Ловили по дороге домой. Но никогда, никогда не разговаривали с ним о чём-то, кроме домашних заданий.       Пока однажды Чонгук, передавая в руки Тэхёна очередную тетрадь, вдруг не сказал:       — Мне кажется, тебе бы пошли кудряшки. Попробуй завить волосы, они будут интереснее смотреться.       И если Юнги и Хосок просто моргали в попытке осмыслить, что сказал их верный отличник, Тэхён вдруг на серьёзной основе посматривал на себя через экран телефона.       — Я должен был стать экономистом, как пророчили мне учителя и родители, но всё изменилось, когда прямо на перемене ко мне подошёл Тэхён. У него в руках был утюжок и расчёска. — Чонгук нежно улыбается, вспоминая то смущённое выражение лица Тэхёна, обратившегося к нему с самой непривычной, даже дикой просьбой. Создать красоту на его голове. И Чонгук помнил, как это было неловко. Он обжёг себе пальцы, но действительно смог преобразить внешний вид заядлого двоечника, а вместе с тем обрёл в его глазах новое амплуа — парикмахера.       Для экономиста Чонгука слышать о том, что он может делать что-то больше, чем считать, было катастрофой. С самого детства он заплетал косички маминым подругам, пока те вели увлекательную беседу, гонялся за соседской девчонкой, чтобы поправить ей распустившийся хвост. И это воспринималось окружающими с позиции смешной ситуации. Забавно, как мальчик увлекается причёсками других людей. Это же так смешно, он пытается найти для членов своей семьи подходящие всем типам волос шампуни. Смешно, потому что когда он станет экономистом, эта дурь ему никогда не понадобится.       И какой-то Тэхён вдруг просил его подумать ещё с десяток раз и решить не забивать на имеющийся талант, не соотносимый с умением выдавать правильный ответ. К нему присоединились Юнги с Хосоком, которые какого-то чёрта были поражены способностями Чонгука, и которые точно так же как и он, искали себя в этом мире и упёрлись лбами в музыку. Точнее, в рэп. На их самый первый концерт попали только Тэхён с Чонгуком. Ну, потому что концерт проходил в гараже. Там было грязно, повсюду валялись пивные банки, пакеты от чипсов, куча бумаги с текстами и набросками.       А ещё потому что никому другому они не доверяли настолько, чтобы вскрыть грудные клетки и показать себя настоящих. Чонгук слушал музыку, но слышал их истории.       Юнги не нравилось учиться у тех, кто старался увидеть в нём результат своего мастерского преподавания. Поэтому он и молчал на уроках, вкладывая себя маленького и юного в крохотные тексты, предпочитая не пытаться показать всё это педагогам или родителям.       А Хосок слишком любил своего отца, чтобы признаться ему в том, что он вовсе не душа компании, несмотря на обаяние и врождённый талант очаровывать всех и вся. Он был серой хулиганистой мышью на фоне своих одноклассников, смеющихся друг над другом, над другими. Но Хосок никогда не был бездушной скотиной, способной предать друга ради внимания учителей. И он с болью кричал об этом в песнях. Обретал свой голос и просил у своего отца прощение, что всю школьную жизнь обманывал его, называя себя не тем, кем он на самом деле являлся.       — Наше общение началось нездорово. Меня использовали и говорили об этом прямо в лицо. Но это происходило до того момента, пока я сам не решился им открыться, не показал, какой я за пределами учебников и контрольных. И когда это произошло, они перестали просить у меня домашки. Вместо бессмысленной зубрёжки мы вчетвером сосредоточились на том, чтобы сопротивляться чужим мечтам и реализовывать свои. Так, мои родителям пришлось смириться с моей учёбой на парикмахера.       Попытки вразумить сына имели продолжительное действие. Чонгук иногда сбегал из дома, когда давление внутри семьи становилось невыносимым. Он ночевал у Хосока, чей папа заботливо отпаивал его травяным чаем, пока Чонгук не успокаивался. Пережидал ночь у Тэхёна, который не позволял Чонгуку спать на ледяном полу, а укладывал его рядом с собой, и Чонгук с содроганием вспоминает Тэхёна в эти моменты. Неизвестно, есть ли вообще такое понятие «оборотень-коала», но Тэхён, видимо, единственный его представитель. Он наваливался на младшего всем телом, забывая, что рядом лежит не услужливая подушка, а конкретно живой, трепыхавшийся человек, который к утру рисковал стать вдавленной частью матраса.       У Юнги Чонгук ночевал всего дважды. Юнги вообще старался сильно никого к себе не звать. В его спальне было не так комфортно, как у других, за счёт ограниченного пространства, включающего в себя лишь кровать и шкаф для вещей. Поэтому идея приютить у себя кого-то ещё была не очень-то хорошей. Однако если иного варианта не было, Юнги никогда не отказывал младшему. Он так же укладывал Чонгука рядом с собой, но в отличие от оборотня-коалы, не порывался посягнуть на личное пространство Чонгука.       У Чонгука друзья очень разные. Каждый со своей историей, видимыми и невидимыми шрамами, вещами, которые им нравятся или не нравятся. Чонгук был благодарен им за годы поиска и нахождения части себя, утерянную среди нотных листов Юнги, заусенцев Хосока, отросшей и абсолютно неприкасаемой чёлки Тэхёна.       — А потом… С окончанием школы и поступлением в колледж я познакомился с Сокджином и Чимином, тем самым оператором, который сейчас пытается состроить профессиональное выражение лица, хотя очевидно же, что он смущается. — Чонгук весело подмигивает зардевшемуся Чимину, а затем снова фокусирует свой взгляд на камере. — С Сокджином я познакомился на одной из вечеринок по случаю дня рождения старосты нашей группы.       И что это было за знакомство… Чонгук не любил весёлые компании, особенно если из всей толпы он знал от силы двух человек, а все остальные были для него ходячими покер-фейсами, чьи взгляды при виде Чонгука выражали лишь холодно равнодушие. На самом деле весёлых людей на всех этих тусовках было мало. Но Сокджин был не таким.       Сокджин — это мешанина всех оттенков розового, начиная с пиджака цвета фуксии и заканчивая светлыми пурпурно-розовыми шлёпанцами на ногах. Он танцевал невпопад под ритм песен, со смехом рассказывал несмешные анекдоты и смеялся ещё больше, если кто-нибудь в комнате начинал хохотать вслед за ним. Он тут же подбегал к этому смеющемуся человеку и выражал своё сочувствие хлопком по плечу и словами:       — Понимаю тебя, дружище. Тяжело жить без юмора и хороших шуток. Теперь нас двое.       И Чонгук, который боялся сдвинуться со своей вмятины на диване, напряжённо следил за розовой хохотушкой, сметающей на своём пути каждого молчуна и пытающейся его «расшатать». Ему было по-настоящему страшно оказаться объектом его внимания. Поэтому Чонгук решил воспользоваться беспроигрышной тактикой и занял позицию «я в домике, то есть, у стола с едой и тазиком пунша». Но это не сработало, потому что Сокджин, вдруг ни с того, ни с сего подошёл к нему и сказал:       — Мне нужны уши и соответствующая готовность выслушивать сопливый бред про усталость и обнуление энергии делать всех вокруг весёлыми и счастливыми.       — А разве ты обязан делать всех счастливыми? — обескураженный Чонгук задал очевидно неправильный вопрос, потому что вслед за этим вопросом у Сокджина начали подозрительно дрожать губы и блестеть глаза. В комнате было достаточно светло, чтобы разглядеть всю степень разочарования Сокджина в сегодняшнем вечере и было недостаточно темно для того, чтобы скрыть эти эмоции за маской извечного «шутника».       В целом, это не обязанность конкретного человека делать других веселее, счастливее, так, чтобы они не сидели в углу, а оказались в эпицентре всеобщего шума. Однако почему-то именно на его плечах лежит ответственность за каждого одинокого гостя. И Чонгук отчего-то понимал, что подобное проявление заботы — свидетельство переживания подобного же одиночества самим Сокджином, поэтому он забывал о собственном желании напиться, потанцевать ради поддержки других.       — Не хочу, чтобы кому-то было одиноко. — тихо прошептал Сокджин между вливанием в себя стакана апельсинового сока. Чем и подтвердил догадку Чонгука.       Может, из-за этого потухшего взгляда, отягощённого желанием видеть другую картину реальности, где нет нуждающихся в ком-то, где всем будет комфортно среди людей, Чонгук и проникся им. Заставил себя встать на место Сокджина посредством утягивания за руки интровертов в центр танцпола, пока Сокджин медленно приходил в себя, сидя в уютном креслице. Без улыбки. С характерной складкой между бровями.       А потом Чонгук взял у него номер телефона, чтобы периодически заменять собой главную заводилу вечеринок, хотя на самом деле для него это был самый настоящий выход из зоны комфорта. Но отчего-то Сокджину хотелось помогать.       Так они и сдружились. С вечеринки на вечеринку. С поддерживающего поглаживания по спине, пока один из них блевал в кабинке туалета. С первого неловкого разговора-выяснения того, кто же такой Юнги, потому что некий Чимин, бро Сокджина, никак не может с ним познакомиться. Со знакомства Чонгука с Намджуном, потому что Чонгук имеет навык починки всего сломанного, а Намджун не имеет навыка адекватного взаимодействия с вещами. Однако стоит добавить, что их первая встреча на деле произошла при других обстоятельствах.       — Чимин при нашей первой встрече поразил меня своим… Эм, стилем? — Чонгук мнётся, а потом понимает, что его оператор угрожающе щурит глаза, поэтому наконец решается и продолжает:       — Я рассчитывал увидеть милого парня, похожего, ну, знаете, на героя из аниме. Сокджин описывал мне его как удивительного уверенного в себе человека, влюблённого в розовый цвет. Но встретив его… Я, мягко скажем, удивился.       Чонгуку разрекламировали Чимина не с целью того, чтобы получить его расположение. А с той целью, чтобы Чонгук заранее впал в состояние глубокого очарования и не заподозрил, что что-то в Чимине может быть не так. А в Чимине, на минутку, всё было отлично от всего рассказанного Сокджином. Начиная не с розовой копны волос, а мёртвенно чёрной. Не с милых пони во всю спину на джинсовке, а байкерской нашивкой на кожанке. Не с милой улыбки с ямочками, а жёстким оскалом, как будто с Чонгуком пришил не разговаривать, а выбивать кулаками все ответы. Единственное, что действительно совпало с ожиданием Чонгука, это голос, едва дрожащий, несмотря на всю напускную крутость.       — Мне, в общем… Я тут слышал, что ты с Юнги дружишь. И… Ты не мог бы сказать ему, что я бы хотел с ним, ну, позависать немного. Ему же коты нравятся? У меня есть. Целых два. Так что… Нет, дома не надо, не хочу, чтобы он подумал, что я его в постель хочу затащить. Он просто очень интересный такой, странненький. А от меня сбегает за три версты, как только увидит. — Чимин прикусил нижнюю губу до крови и, казалось, оторвал себе заусенец на большом пальце. Он говорил очень сбивчато, торопливо, словно Чонгук не собирался его дослушивать. Но Чонгук слушал и думал, что для Юнги Чимин был бы неплохой парой. Во всяком случае лучше всех тех, кто фанател от творчества Юнги, и встречался с ним лишь по причине какой-никакой, но популярности в узких кругах. — Он, видишь, думал, что я с предъявой к нему, а я-то просто пообщаться хотел. Тебе Сокджин, наверное, много чего про меня сказал? Я просто действительно люблю розовый и всё такое, но боюсь, что друзья не поймут.       — А почему ты тогда с ними дружишь?       — Потому что они хорошие люди, но с тараканами в головах. Если они не могут принять меня с моими закидонами, это не значит, что я должен тут же от них отворачиваться и не принимать их предрассудки.       — Оу, это… Наверное, это правильно. — Чонгук вроде как был в шоке и в некой растерянности. Это сложно, когда ты вынужден подстраиваться под других, не получая в ответ той же степени уступки. Получается, тот, кто вечно прогибается, вынужден варьировать среди чужого «нравится/не нравится»       Юнги, он, ну мягко говоря, не такой. Он варится в своих проблемах, и плевать ему на других, особенно на тех, с кем он близко не общается. Разумеется, ради своих корешей он пойдёт на многое, если не на всё, но вот, что касается тех, кто находится на фоне… Здесь всё очень сложно.       Однако даже несмотря на подобное разделение окружения, его отношения с Чимином развивались более чем бурно. Чонгук начал это замечать, когда увидел Юнги улыбающимся. Не из-за внезапно написанного поздней ночью многообещающего трека и не из-за прищемлённого дверью пальца Тэхёна. А из-за того, что некий Чимин неожиданно преподнёс ему мятый лист с непонятной и абсолютно лишённой рифмы поэмой.       — Там было так много о музыке. И ни слова обо мне. — Юнги, казалось бы, был поражён в самое сердце чужими размышлениями о сплетении звуков, рождающих гимн каждого дня. Как Чимин столь трепетно относился к каждому слову из его текстов, искал там новые смыслы, открывал заветные дали и, верно, вёл Юнги за руку в мир его же творчества. Чонгук не знал, как охарактеризовать эту любовь. На тот момент он не встречался с Намджуном и не понимал, как описать то, что связывало этих двух противоположностей. Однако ответ нашёлся быстро и очень просто.       — С Чимином я каждый день разный. — признался Юнги за кружкой пива, пока Чимин пьяно дышал ему в ухо и что-то вечно ему говорил. То ли свои переживания, то ли наоборот, делился чем-то радостным. Но Юнги его слушал и также пьяно твердил что-то в ответ. — А я вижу каждый раз другого Чимина. Он таки уговорил меня перекраситься в розовый. У нас будут парные причёски, как у двух геев.       — Но у меня лучше. — Чимин рьяно подмигивал Юнги, смотря при этом на Чонгука. Вероятно, ему чудилось, будто каждый сидящий за столом — это Юнги. И Чонгук даже в этом увидел свою романтику.       — У тебя всегда будет лучше.       И на этой прозвучавшей от Юнги фразе до Чонгука наконец дошло, что даже если между ними нет типичных ухаживаний в роде конфет и букетов, нет постоянных лобызаний на улице и разговоров о том, как они друг друга любят… Это ещё не значит, что между ними нет ничего настоящего. Возможно, на фоне других, то, что мелькает между их лицами, стоит только их взглядам встретиться, и есть любовь. Немного странная. Розоволосая и чуть агрессивная за счёт шипов на куртках обоих. Но всё-таки любовь.       — Я помню это. — Чимин неловко смеётся, отчего камера в его руках дёргается, грозя выпасть из цепких рук оператора. К счастью, этого не происходит, и Чонгук облегчённо выдыхает.       Всё же съёмочный процесс — это очень сложно, особенно если твоя история перекликается с другой, не менее значимой. Чонгук помнит, как поздними вечерами отпаивал травяным чаем Чимина, стоило только Юнги отправиться на очередную встречу с агентством, где-то откопавшим видео с его живым выступлением, вдруг ставшим для рэпера его визитной карточкой и вместе с тем — билетом в рай.       Каждое его собеседование заканчивалось либо плохо для Юнги, не согласившимся ни с одним из условий контракта, включая те пункты, где требовался отказ от отношений с Чимином в принципе, либо плохо для Чимина, осознавшего всю степень безнадёжности их положения, когда уставший и безумно задолбанный Юнги посылал угрожающим шёпотом ещё одного предположительного менеджера к чёрту. Он всегда делал вид, что всё под контролем. Что все его проблемы не стоят Чиминовых слёз по ночам. И как же Юнги было больно, когда человек, который в хрупких маленьких ладонях удерживал его сердце, был готов сам разрушиться ради того, что миллионы услышали голос Юнги со сцены. Чимин даже был готов стать инициатором разрыва, только бы Юнги почувствовал свою значимость, но это было излишним.       — Если судьба хочет, чтобы я видел в музыке своё существование, ей не нужно было меня сталкивать с Чимином. — вот, что сказал Юнги Чонгуку в том вечер. Вечер, растянувшийся на месяцы, когда Юнги плюнул на всё и углубился в учёбу, периодически давая небольшие концерты на улице, площадях и барах. Он писал песни, но не для концертных залов и стадионов. Для его постоянного слушателя и критика, вечно находящего смысл во всём, что пишется душой и сердцем Юнги.       Чонгук видел, что они были счастливы. И искренне желал, чтобы эта радость между ними длилась намного дольше. Примерно до старости и деменции одного из них, в один день пытавшегося убить тапком другого.       Сам Чонгук, честно, и не надеялся, что его кто-то полюбит. Непонятно, как вообще происходит тяга к другому человеку. Ты же не можешь воспылать чувствами только от того, насколько человек красив и опрятен? Но Намджун смог. Намджуну понравилась хлопчатобумажная рубашка Чонгука, когда в их колледже организовалась вечеринка для самых умных, куда Чонгука позвали по ошибке. Ну, то есть на неё пригласили Тэхёна, который, проучившись в колледже год, неожиданно для всех стал примерным отличником, и который наотрез отказался присутствовать среди ботаников, потому что, ну, он не ботаник. Просто его интуиция явно нуждается в медали и похвальной грамоте за верную службу и спасение нерадивого студента от отчисления.        Он отправил Чонгука вместо себя по двум причинам, две из которых базируются на его умении держать себя в обществе, т.е. на проявлении врождённой интеллигенции. И Чонгук с глазами, похожими на блюдца проходил по залу, искренне надеясь, что никому из умников не придёт в голову задать ему внезапный вопрос в роде «назови столицу Зимбабве, просто я вижу твой глупый взгляд и делаю соответствующие выводы». Но зная везение Чонгука…       — Хорошая рубашка. Хлопок?       — А?       — Рубашка. — повторил голос ещё раз, и Чонгук обёрнулся, чтобы в следующее мгновение врасти в землю по колени.       Перед ним стоял парень в огромных очках, т.е. явно умный, не попавший сюда по ошибке и с интересом разглядывающий то, во что одет был Чонгук. Но Чонгук был одет просто: в пиджак, который принадлежал его отцу и был ему явно великоват, в брюки, которые были слишком длинными, что даже шнурков на ботинках из-под спадающей на них ткани не было видно.       А рубашку Чонгуку подарил Чимин, причём совершенно внезапно, будто он знал, что скоро Чонгуку предстоит позориться перед целой коллегией интеллектуальных самородков молодёжи.       И ладно, да. Чонгук не ожидал, что один из уникумов вдруг подойдёт к нему не с целью того, чтобы уличить во лжи и попытке не быть тем, кем ты на самом деле являешься.       Позже, примерно спустя минуты две после окончания своего ступора, Чонгук услышал, что таинственного умника зовут «Намджун». Просто Намджун без титулов, перечислений бессмысленных сертификатов и благодарственных грамот за ум и выдающиеся способности.       — А почему ты здесь? — Намджун спросил это, потому что ему было интересно. И потому что самому Намджуну не нравилось отвечать на вопросы местных зазнаек, лишь бы те успели проявить себя, доказать, что все они тут собрались вовсе не за «красивые глазки». А парень с перепуганными глазами оленёнка такого впечатления о себе не создавал, он мерил шагами зал, пил вкусное шампанское и пытался улыбаться тем, кто его улыбок не заслуживал.       Гениальность — конечно, хорошо. Она обеспечивает человеку счастье длиной во всю жизнь, сопряжённую с вечным доказательством другим, какой ты особенный и уникальный, но этим оно и ограничивается. Можно быть гениальным, но абсолютно бесчеловечным, лишённым искренности и чувства сострадания по отношению к другим. Стоит ли тогда быть умнее других и пользоваться своим преимуществом в эгоистичных целях или довольствоваться способностями среднего уровня и пытаться сделать чуть больше своих возможностей, вырваться за их грани и совершить небольшой для гения, но действительно огромный для обычного среднестатистического человека поступок?       — Ты решил поговорить со мной о рубашке? — Чонгук немного потерялся. Он не ожидал именно этого вопроса или возможно рассчитывал, что обычная тема тут же перетечёт в обсуждение вопросов глобальных масштабов. Но судя по любопытным глазам напротив, Намджун изначально не планировал нагромождать его голову лишней и определённо тяжёлой информацией.       — Мне она нравится.       — И всё?       — И ты тоже нравишься.       Чонгуку признались в любви там же, в этом же зале, когда увидели впервые, и Чонгук вроде как тоже проникся энергией и этим теплом, исходящим от человека, который был для него априори недосягаем в плане умственных способностей.       Но это впечатление развеялось, когда Намджун несколько раз плутал по городу в поисках адреса места проживания Чонгука, хотя у него и был навигатор с собой. Когда он с лёгкостью ломал всё, что подвергается давлению силы, то есть Чонгуку с приходом Намджуна к себе домой пришлось чинить ручку у двери, потому что у Намджуна крепкая хватка и неспособность вовремя себя останавливать. Намджун — особенный, потому что его любовь к Чонгуку равноценна восхищению его талантом создавать красоту на головах других людей.       И Чонгук перестал считать себя странным. Особенно в тот день, когда Намджун должен был ехать на мероприятие с чёрно-красными дредами, которые ему сделал его парень. Это просто показало ему, что его навыки, если они развиты до приемлемого уровня, никому не вредят, и считать их ненормальными — по меньшей мере глупо.       — Так, давай-ка мы резюмируем, Чонгук. Что же значат для тебя твои друзья? — Чимин снова улыбается ему, немного устало из-за продолжительности съёмки, но уже счастливо, потому что отснятый материал получается более чем отличным. И даже смущение Чонгука уже не так сильно бросается в глаза, как это было в самом начале.       — Наверное, все они — это я. — парень чуть прячет робкую улыбку за копной волос, когда наклоняет голову к груди в желании спрятать своё стеснение и излишнюю робость. — Тэхён и Хосок стали для меня примером того, что мною выбранный путь является верным, несмотря на наставления моих родителей. Тэхён мне этот путь указал, а Хосок показал, что не только я боюсь не оправдать надежды своей семьи. Юнги и Чимин своим примером показали, какой должна быть любовь между двумя людьми, чтобы не чувствовать себя одиноко, находясь в отношениях. Чтобы тебя принимали таким, какой ты есть вместе со всеми своими странными увлечениями и хобби. — Чонгук делает небольшую паузу, чтобы Чимин успел сделать брутальный вид после утирания нескольких слезинок, скатывающихся по щекам, и заодно чтобы самому справиться с умилением и желанием сказать нечто дразнящее. — Сокджину, хочется сказать «огромное спасибо» за его появление в моей жизни, за мой выход из зоны комфорта и за наглядный пример того, как важно не заставлять себя насильно радовать других, если тебе, например, сейчас плохо. И конечно, Намджуну, за моё счастье сейчас. За то, что теперь я гуляю по городу больше обычного, высматриваю его макушку среди всего скопления людей и вместе с тем наслаждаюсь видом разноцветного ночного Сеула. Теперь у него тоже много рубашек как у меня, всегда красивая причёска и… Самый лучший человек, которого он видел за всю свою жизнь. По-своему, гениальный. Ну, это его слова. Не мои.       Чимин смеётся вместе с Чонгуком, про себя радуясь, что его друг наконец-то признаёт, что он красив, умён, хотя раньше это давалось ему нелегко. В этом есть заслуга Намджуна, его заботы и внимания, всего того, чего не удалось его друзьям. За это Чимин его уважает и нередко благодарит.       Съёмка заканчивается неожиданно, потому что Чонгук вдруг набрасывает на себя куртку и срывается в коридор за кедами, попутно извиняясь, что не смог завершить видео как надо.       — Чонгук, а ты куда бежишь-то? — орёт Чимин, наблюдая за потугами друга напялить на себя хоть что-нибудь, лишь было быстро.       — Пойду Намджуна искать. Уже десять минут как он опаздывает…       До Чимина только с хлопком двери доходит, что камеру он так и не выключил, но что-то ему подсказывает, что именно эта порывистость в движениях, предвкушение от предстоящей встречи с Намджуном, отразившееся на лице Чонгука, будут лучшим завершением видео-рассказа о себе. А самое главное — настоящим.