Пепел с кончиков волос

Химено много знала о своих сильных сторонах и еще больше — о слабостях. Она не любила готовить и убирать безмерное количество пустых банок из-под пива, но могла с легкостью придушить особо опасное отродье, вылезшее на ночные улочки Токио. Она отдавала поручения целому выводку новичков, корила их за пропущенные приемы пищи, но неизменно травила себя табачным пеплом и алкоголем. Кишибе-шишо научил ее хорошим навыкам. И плохим привычкам. Химено много знала о демонах и о том, как их победить. Как залечивать раны. Как держаться стойко при смерти очередного напарника, который пару недель назад отпраздновал совершеннолетие. Она знала, как улыбаться, когда нутро раздирало на тонкие лоскуты, и как сшивать себя заново. Химено много знала о своих слабостях. Их было мало — так мало, что ее перспективы не сдохнуть молодой в пасти очередной твари были достаточно велики. Эти перспективы рухнули, как песчаный замок, в тот самый день, когда Кишибе привел к ней Аки Хаякаву. Уже тогда, под гладью его совсем юных, почти что незрелых темных глаз, она рассмотрела свою кончину. — Подохнет он, — шумно сглотнув крепленый алкоголь, пробормотал Кишибе и уверенно кивнул сам себе. — Такие, как он, не выживают здесь долго. Сама ведь знаешь, Химено. Хоронишь уже которого подряд. Химено знала. Знала, как никто другой. Но взялась обучать мальчишку все равно — уж больно забавными были его цели. Химено до сих пор помнила, как искренне расхохоталась ему в лицо, когда он с серьезной гримасой оповестил ее о своих планах убить Огнестрела. — А ты мальчишка не из робких, верно? — хлопнула она его по плечу, протягивая сигарету. — Планку завышаешь себе с самого старта. Не думал выбрать что-нибудь попроще, дружок? От сигареты он тогда отказался. Травить себя, сказал, не хочет. И цель свою не поменял. — Зачем тогда вообще рисковать своей жизнью, если цель не стоит того, чтобы за нее погибнуть? — это было последним, что он ей сказал в тот вечер, прежде чем поблагодарить за ужин и уйти. Химено просидела на веранде до самого рассвета, встречая помутневшим взглядом первые лучи, проклевывающиеся над утренним смогом Токио. И впрямь, зачем же? Номер Кишибе продолжал нетрезво грубить автоответчиком, прерываемый равнодушными гудками. К моменту, когда солнце встало, затапливая своим неуместно жизнерадостным блеском поверхности многоэтажек, шишо поднял трубку. — Переведи его в отдел поспокойнее. В Киото, например, — с ходу проговорила Химено сиплым от выкуренной пачки сигарет голосом. — Не место ему здесь. — Не могу, — сонно протянул Кишибе. — Он сам к тебе напросился. Сказал, что ты менее ненормальная, чем остальные. — Так и сказал? — усмехнулась она, а затем вдруг нахмурила густые брови, с недавних пор залегшие печальным изломом. — Не продержится он долго, шишо. Не продержится. Но Аки держался. Взрослел. Где-то на глубине его темных, как беспокойный океан, глаз все также зрела кончина Химено. Где-то в грудной клетке «девчонки без бреши», как однажды окрестил ее Кишибе, начинало судорожно биться иссушенное горем потерь сердце. Где-то между своих собственных влажных ладоней она ощущала волосы Аки, когда он, сморенный очередной охотой, укладывался к ней на колени, позволяя перебирать смоляные пряди. Хаякава отливал диковинным темным перламутром. Мощью редкого породистого иноходца. Под бледной тонкой кожей прорастала полынь, вторя замысловатым узорам вен. Химено часто прослеживала взглядом разноцветные сеточки сосудов, растекающиеся паутиной на его худощавой спине. Позвонки выступали неровным строем — от копчика и до самой шеи, по-девичьи длинной и гибкой. Он был нецелесообразно правильным для их ненормальной работы. Для сумасшедшей жизни. Для сломанной давным-давно Химено он тоже был слишком правильным. Игрушечным. Почти что ненастоящим. С гордо вздернутым носом, неискренней, но упорной верой в свою великую цель. Иногда Химено глядела на себя в зеркало и видела удивительную схожесть с Помпеями. Пожалуй, из-за одних таких мыслей Кишибе отправил бы ее в отпуск лечить медленно катящийся к чертям рассудок. Но она была в здравом уме — насколько это вообще было возможно при ее способе жизни. Помпеи были обречены еще тогда, когда стены города только начинали возводиться. Но жители об этом не знали. А Химено знала. Пепел с сигарет оседал на кончиках волос Хаякавы, создавая внеземной градиент. Он смотрел на нее из-под густых ресниц и отбирал сигарету, недовольно качая головой на вредные привычки напарницы. И смотрел снова. Так, словно мог бы просканировать истлевшее от его взглядов нутро. И в его глазах медленно, как на поврежденной кинопленке, извергался Везувий. У жителей Помпей не было ни малейшего шанса, чтобы выжить. У Химено, кажется, тоже. Она это поняла, когда в один из паскудно-трезвых вечеров он отобрал сигарету не для того, чтобы выкинуть, а чтобы украсть у нее жадный глоток терпкого, царапающего горло дыма. Хаякава втирался в ее существование почти незаметно. Растворялся тремя ложками сахара во фруктовом чае. Становился одной из непрочитанных книжек на пыльной полке. Пепел медленно опадал с кончиков его волос. Химено просчитывала траекторию мертвой петли, на которую подписалась, прислушавшись к мечтам этого мальчишки. — За что ты сражаешься? — спросил ее однажды Аки. Химено лукаво усмехнулась, трепля его по волосам, словно он был тем же желторотым юнцом, напросившимся к ней в напарники. — За то, за что сражаются и все, — махнула она рукой, утягивая пачку табака из его кармана. — За людей. Она могла сказать, что сражалась за справедливость. За свободу. За собственные принципы. Могла придумать великую цель, но решила не лгать. Просто Химено не уточнила, что теперь она сражалась не за восемь миллиардов людей, а за одного. Они разделили на двоих сотни дней. В заброшенных тусклых домах, тратя последние силы на поимку демона. В раменных жилых кварталов, прозябая вечера за потертыми столиками. В пыльных кабинетах офиса, отдающих плесенью и старостью. В кровати у Химено они тоже провели множество дней и ночей. — Меня посадят, мальчишка, — пьяно хохотала она ему на ухо, обдавая жарким дыханием висок. Но на Аки ее слова не действовали. Никогда, отчего-то, не действовали. Он лишь хмурился, смахивал липшую ко лбу челку и жадно целовал ее выступающие ключицы, плечи и мягкие бедра. До остервенения. До нечеловеческой злости. Словно Химено могла быть виновной в его беспомощности. Словно это она истребила всю его семью одним неаккуратным движением. Словно она была виновата, что Макима — будь она проклята — смотрела на него сквозным взглядом. Химено поддавалась. Снова и снова. Поначалу старалась вести поучительные беседы, потом пыталась отыгрывать роль ответственного старшего, беспокоившегося о том, что Аки заглушал в ней какие-то собственные страхи и потери. Отнекивалась, отшучивалась, отталкивала его настойчивые липкие ладони. А затем сдалась. Они топили свой голод и особо паскудные тревоги друг в друге. И никогда не жалели. Разве что Хаякава иногда поутру мялся, с необъяснимой нежностью оглаживая ее припухшие губы. — Прости, — сбивчиво шептал он, когда солнечные зайчики начинали свой утренний шаманский танец по комнате. — Я сварю кофе, будешь? И он варил. Готовил подгоревшие тосты с апельсиновым джемом. Залазил с ногами во все еще нагретую после ночи кровать и разделял с ней завтрак. В редкие спокойно-беспокойные рассветы он чувствовал вину, сам не понимая за что. То ли за эту бесконечную тоску во взгляде Химено, которую ему никак не удавалось разгадать. То ли за странную нестираемую грань между ними, которой почти не существовало ночью и за которой он прятался днем. Химено всегда смотрела на него устало. С нотками высушенных горных трав, каким-то выворачивающим нутро наизнанку пониманием. Преданностью. И он все не понимал: за что? За что ему, поставившему на своей жизни жирный крест ради призрачной мечты, такая неисповедимая покладистость. Но спрашивать у нее он так и не решался. Когда его уста только размыкались, щекоча кончик языка тревожным вопросом, Химено супилась и кидала на него странный глубокий взгляд, пробивающийся липкими паучьими ножками через весь позвоночник. И желанный вопрос тут же становился сухой костью в горле — ни проглотить, ни выплюнуть. Когда утренняя дымка рассеивалась, растворялась между кишащих людьми улиц, втиралась прозрачным полотном в окна, мир будто оживал. И весь ночной шепот в пьяном, полубредовом состоянии, вся боль и разбитые надежды, оставленные на примятых простынях кровати Химено, — исчезали. Снимались одним ловким движением, словно их и не было. Словно никогда не существовало. Словно они не смотрели друг другу в глаза среди ночи, пытаясь пересчитать отблески звезд в отражении. Аки домывал потрескавшийся набор фарфоровой посуды, бережно заправлял постель, пытаясь растереть пальцами усталость, запрятанную в висках. Выходил за дверь простенькой квартирки, пропахшей табаком. Химено накидывала форменный пиджак и поворачивала ключ. Щелчок слышался откуда-то из груди, и на лица натягивались привычные вполне искренние улыбки. За пределами квартиры они были всего лишь напарниками и даже не лгали себе в этом. Все, что потрескивало внутри необходимостью человеческого тепла, оставалось в границах ее квартиры, сгорая в лучах каждого совместного рассвета. — Завязывай, Химено, — одаривал воспитанницу пронзительным взглядом Кишибе. — Погубит он тебя. — Он хороший, шишо, — упрямо хмурилась та, стараясь скрыть слабый мандраж. — Потому и погубит, — Кишибе, даже несмотря на свою проницательность и привязанность к Химено, не любил ее уговаривать. И никогда не убеждал. И тогда, когда видел, в какую пропасть она утягивает саму себя. И тогда, когда замечал ее тоскливые взгляды, полные изнывающей заботы и хрупкой, непонятой любви. И тогда, когда она раз за разом прикрывала его на охотах, хрипло смеясь на тревогу во взгляде напарника. — Я бессмертна, мальчишка, — отплевывала какую-то демоническую дрянь она, прикрывая кровоточащий бок. — Меня не так-то легко убить, так что даже не зарься на мое место. Кишибе все еще не убеждал. И даже в утро того дня — когда он видел Химено в последний раз, чувствуя, что «девчонка без бреши» обрела наконец самую большую и ощутимую слабость — он все равно смолчал. Может, потому, что исправить все равно ничего не мог. А может, просто доверял Химено. Доверял ее уверенному теплому взгляду. Хитрой ухмылке и задорно трусившимся волосам. Кишибо считал Аки ее слабостью. Но он был неправ: из всех ее недюжинных сил эта была самой ощутимой — осознание, что она сражалась за зеленого мальчишку, сонно тыкающегося губами ей в затылок на рассвете. — Она была мертва уже тогда, прямо на этом кладбище несколько лет назад, — пробормотал Кишибо Хаякаве, стоя над очередным новеньким крестом рядом с тысячей таких же, и ободрительно хлопнул по плечу паренька, — когда взяла тебя под свое крыло, Аки. Теперь ты сражаешься не только ради своей благородной цели. Ты сражаешь за двоих, Хаякава, запомни это. У Химено было мало слабостей, и погубили ее совершенно не они. Грозовые тучи, изредка вспыхивавшие короткими молниями в глазах Аки. Тихий гортанный смех, наполнявший ее квартиру по ночам. Разделенная одна на двоих надежда, скомканная в маленький клочок и запрятанная в углу барной стойки. Пепел, который Хаякава струшивал с кончиков своих волос прямо на стол. Было ли Химено за что сражаться? Не совсем. Зато ей было за что умирать.