You make me feel special

Наверняка, есть более подходящий момент, чтобы осознать, что ты влюблен. Более располагающий. Такой, чтобы потом не пришлось врать маленьким детям, когда они спросят. Шото у него на коленях, сжимается вокруг трёх пальцев Кацуки, тёплое дыхание щекочет ему шею, и Кацуки думает "о, я люблю его". Думает всякую чушь, вроде "я хочу оберегать его до конца своей жизни". А потом Шото начинает скулить. — Ты так хорош, — произносит он. — Так хорош для меня, детка. — Кацу...Кацуки, — молвит Шото. — Я хочу... Кацуки сгибает пальцы, проталкивается немного глубже. — Хочешь кончить? — спрашивает он. — Думаешь, ты сможешь это сделать? — О, — произносит Шото. — О, пожалуйста. — Ты такой красивый, когда кончаешь, — отвечает ему Кацуки. — Так сладко стонешь моё имя и сжимаешься вокруг моего члена. Шото кивает, слишком близко, слишком тепло, слишком много. — Ага, — говорит он. — Да, только для тебя. Только...только твой. Может, Кацуки стоит обеспокоиться этим. Тем, как сильно он этого хочет. Хочет, чтобы Шото был лишь его. Принадлежал ему. Не насильно, а...добровольно. Чтобы он добровольно показал свою слабость. Чтобы Шото обнажил самые уязвимые, ранимые уголки своего сердца для того, чтобы Кацуки мог увидеть их, попытаться удержать, если нужно почувствовать себя храбрым. От этого хотелось смеяться. Он должен был понять это раньше. — Эй, — говорит Кацуки, прижимаясь губами к влажному лбу Шото. — Эй, я с тобой. И Шото... Шото скулит и затягивет Кацуки внутрь, внутрь, внутрь, вздрагивает, когда кончает. — Спасибо, — говорит он, его дыхание сбито. — Спасибо. Часы показывают одиннадцать минут первого. Шото не говорил ему точное время своего рождения, а Кацуки и не вникал. Не уверен, что смог бы вынести, то как обычное пустое выражение лица Шото превращается в прежнее грустное, когда он рассказал о своём детстве и своей семье. Всё... всё постепенно становится лучше. Старик Шото всё такой же дерьмовый ублюдок, всё так же пытается исправить дерьмо, которое невозможно исправить, пытается вымолить прощение, которого он не имеет права требовать от Шото, со всей грацией ржавой бетономешалки. Но речь не о нём. Речь о Шото. О том, что он ходит в боулинг по пятницам с Фуюми и Нацуо, что он так широко улыбался после пикника со своей мамой, что Кацуки, Деку и Хвостатая инстинктивно схватились за свои телефоны, чтобы запечатлеть это, что он навещает Тойю. По-видимому, они играют в шахматы. Очевидно, по сценарию Шото это считается исцелением. Что-то вроде братской любви. И Кацуки... Кацуки просто рад, что у него это есть. Рад, что у них есть маленькая квартирка не потому, что они не могли позволить себе больше, а потому, что Шото не хотел дом, где полно пустых комнат, в котором он вырос; есть их избалованный кот, за которым Кацуки притворяется, что ненавидит убирать; их... это. Их. Это все их. В прошлом году Кацуки выложился по полной. Проснулся в пять, чтобы испечь торт — клубничный, просто ради дурацкой шутки, — пригласил всех друзей и даже купил крошечный праздничный колпак специально для кота. У Шото ушло тридцать минут, чтобы перестать плакать, когда он впервые увидел торт и украшения. Конский хвост и Деку набросились на него прежде, чем Кацуки успел вставить хоть слово. Они гладили его по волосам, по спине и отчаянно бормотали, что всё хорошо, что все его любят, когда держали за руку. (В конце концов, Шото успокоился, встал с того места, где он рухнул на пол, и обхватил Кацуки обеими руками, крепко прижимая к себе. И одно это заставило Кацуки всплакнуть. Совсем чуть-чуть. Осознание того, что Шото, скорее всего, не часто праздновал свои дни рождения в детстве. Вероятно, он ненавидел напоминание о том, что время идёт, а ничего не меняется, что вся его напрасная боль никогда не уйдёт. Это...мужественные слёзы, Дерьмоволосый, вероятно, сказал бы.) Итак. В этом году всё происходит спокойнее. Двадцать два не так уж и много. Если только Шото не захочет большего. В таком случае Кацуки собирается заказать билеты в Париж в последнюю минуту и кормить его с ложечки чизкейком на мягком матрасе, пока он не наестся до отвала. Даже без всего этого неплохо. В их постели в их доме, Шото смотрит на Кацуки, спокойно и удовлетворённо, его дыхание медленно успокаивается. — Теперь ты, — заявляет он, как будто то, что Кацуки дал ему кончить, - это услуга, которую обязательно нужно вернуть. Это, типа, да немного неудобно. Но Шото не обязательно... — Погоди, бестия, — смеётся Кацуки. Шото уже опустился на колени. Он берёт Шото за подбородок. — Подожди, — говорит он. — Дай мне посмотреть на тебя. Шото моргает. — Но ты всё время смотришь на меня. Правда. И все же... — Впервые вижу тебя таким старым, — отвечает Кацуки, тыча его в щеку. Шото корчит ему рожу. — Знаешь, не так ты должен засовывать член мне в рот, — говорит он. — Думал, тебе это нравится. — Тч, конечно, нравится, — отвечает Кацуки. — Но сегодня твой день рождения, идиот. Затем мягче, настолько, насколько может, для Шото, для его идеального, замечательного парня: — С днём рождения. Люблю тебя. — Спасибо, Кацуки, — говорит Шото, прежде чем: — О. Кацуки борется с желанием стукнуть его по лбу. Стоя полуобнаженным на простынях, что Кацуки позволил ему выбрать, в комнате, в которой Шото настоял, чтобы они сами покрасили стены, потому что "Я никогда этого не делал, Кацуки", выглядящий так, словно он принадлежит Кацуки, он сомневается в такой простой истине, как любовь. Что его любят. А кто нет? На прошлый День Святого Валентина, в коротком приступе гнева, Кацуки просмотрел письма от фанатов Шото и спрятал все те, в которых упоминалось нечто большее, чем объятие или поцелуй в щеку. (В конце концов, он вернул всё под принудительное "они же мои фанаты, Кацуки, я хочу быть хорошим героем". По скромному и, безусловно, правильному мнению Кацуки, в письмах не должно быть того, что всякие статисты хотят вас изнасиловать. Каждому своё. Кроме того, когда Шото прочитал парочку из них, то как-то затих и, в конце концов, раскраснелся. И у Кацуки не было выбора, кроме как притянуть его к себе на колени и глупо поцеловать. Просто чтобы доказать одну или две точки зрения.) — Я люблю тебя, — повторяет Кацуки, потому что иногда Шото нужно услышать то, что важно дважды. — Очень сильно. Он решает быть по-настоящему дерзким, поэтому берёт руку Шото, кладёт её на свою грудь и говорит: — Это принадлежит тебе. — Твои сиськи? — спрашивает Шото. Кацуки сдается и всё же щелкает его по лбу. — Моё сердце, тупица. Шото надувает губы. — Сегодня мой день рождения, — говорит он. — Будь мил. — Я всегда мил, — протестует Кацуки. — Готовлю тебе ужин, смотрю с тобой документальные фильмы... — Тебе понравился фильм о пингвинах. Боже, Кацуки любит его. — Я не отпущу тебя, — обещает он. — Тебя это устраивает? — Даже когда я стану старым и сморщенным? Кацуки смеётся. — К тому времени я сам стану старым и сморщенным, — отвечает он. — Может, даже раньше. Шото качает головой. — Ты всегда будешь для меня красивым, — говорит он. Затем, медленее, словно пробует слова на вкус: — Я тоже тебя люблю, Кацуки. Кацуки притягивает его для поцелуя, ничего не может с этим поделать. Когда они отрываются друг от друга, Шото смотрит на него с раскрасневшимся лицом и спрашивает: — Могу я теперь развернуть свой подарок? Кацуки моргает. — Твой подарок в моём... Шото преднамеренно сжимает его твёрдый член. — Я хочу его сейчас, — говорит он. — Давай, Кацуки. Побалуй меня. Затем, просто чтобы быть маленьким ублюдком до конца, он хлопает ресницами и добавляет: — Красавчик, пожалуйста? Я очень этого хочу. Чёрт возьми. Это... отчасти мило, в том смысле, что это подтверждает тот факт, что Шото и правда научился просить о том, чего он хочет, не стесняется этого хотеть. Он больше не беспокоится, что однажды Кацуки посмотрит на него и решит, что это уже слишком, что этому не быть. Быть с ним. Проживать эту жизнь, которую они строят вместе медленно, но верно. Кацуки вздыхает. — Это я должен делать тебе хорошо, — говорит он. Шото улыбается, качает головой. — Ты уже это сделал, — уверяет он. — Постоянно делаешь. Это... приятно знать. Устное подтверждение. Кацуки старается, он всегда старается, но он беспокоится. Приятно осознавать, что Шото рядом с ним, потому что он хочет быть, потому что они выбрали друг друга. Приятно сознавать, что это лишь начало. Обещание, что они должны дать и переосмыслить. Снова, и снова, и снова. С Днём Рождения. Это чертовски слащаво. Хотя, пусть останется этот посыл. Кацуки хочет, чтобы Шото был счастлив как можно дольше. Чего бы это ни стоило. И... Если это включает в себя красивый рот Шото, ракрытый так, чтобы поглотить всего Кацуки, то он определенно не собирается жаловаться. Он просто будет гладить до одури мягкие волосы Шото и говорить ему, что он справляется отлично, чтобы тот это знал. Знал, что любим, желанен и в безопасности, в безопасности, в безопасности. С Кацуки. Навсегда.