полнолуние, ледяное солнце и Морфей

В поисках новогоднего настроения она словила гиперфиксацию на орео и кофе с ванильным сиропом.

***

Стоило ли вообще доживать до семнадцати лет? Может, стоило упасть тогда с балкона, переломать шею, проткнуть легкие шиповником. А может перевалиться через борт катера и залечь на дно, среди водорослей, покрышек и скелетов, кто-то не побоялся. Хенджин стоял на мосту, вода потоками неслась под бетонными сваями, ударяясь и унося ненужные мысли, надежду и слезы. Один шаг - тело ударяется о воду, кровь приливает к размозженной голове, все вокруг окрашивается красным, словно кто-то бросил сотни роз. Бездыханное тело, что было кем-то любимо, бьется о пороги, разнося поля роз и маков, душа покидает тело, направляясь к звездам. Свобода. Умереть так было бы красиво, в каком-то плане драматично-романтично, но страшно. Джини снова и снова прокручивал в голове кадры, как из дешевого фильма ужасов, где вместо крови разведенная гуашь, боялся. Он вовсе не боялся умереть, боялся остаться в живых и страдать не только душевно, но и физически. Не хотел обременять родителей еще больше. Опять пошел снег, мягкие хлопья путались в паутинке черных волос, не таяли, слишком замерз. Редкие машины едва ли освещались его, наверняка никто не заметит и не услышит. - Ты слышал легенду о маленьком мальчике, чей дух живет под мостом? - из раздумий Джини вывел мягкий, как снег, и теплый, как лето, голос парня. - Давай ты пойдешь, куда шел, сделай вид, что не видел меня. - Сначала легенда, а потом я уйду. На нем был легкий свитер, казалось, через него видно выпирающие ребра, кожа бледная, а глаза отражали луну. Полнолуние. «Мертвец. Я сошел с ума, и мне видится мертвец.» - Пойдем в парк, там будет интересней, если повезет, сможем увидим белок. - Ну раз я сошел с ума, пойдем. Парк был сразу со спуска, под мостом, хотя парком это было назвать сложно. Пара дорожек и скамейка, редкие деревья укутаны снегом, и замерзший пруд, больше похожий на большую лужу. Фонари были, но в них давно выбили все лампочки, слепые и одинокие. Пока они шли, ледяной мальчик, иначе его и не назовешь, то и дело припрыгивал, указывал куда-то в небо, хотел проткнуть его и намотать смоль на палец, лепетал что-то неразборчивое, воодушевленный. Живой. «Может это я мертвец. А он - ангел, пришел забрать меня. Значит я все-таки прыгнул, славно. Не больно.» - Летом тут жили лягушки, но я их не трогал, - парень едва ступил на лед - затрещал, он или лед, непонятно. - Ага. - Как тебя зовут? - Хенджин, можешь называть просто Джини. - Джини! Джини! Джини! А меня Феликс - значит «счастливый». Можешь звать меня… - Ликси? - Да, Ликси, мне нравится. Он и правда был счастливый, а еще лучистый, ослепительно-огненный, медовый. Стало светло, фонари все еще не горели, луна скрылась за облаками. С ним было тепло и спокойно, точно ангел. - Мы пришли. Что за легенда? - Хенджин сел на скамейку, утонул в снегу, все равно мертв, не замерзает. - Раз в месяц на этом мосту видят образ ребенка, кто-то говорит, что это девочка с золотыми кудрями, а кто-то - мальчик с игрушкой в руке. Вроде как его родители разбились в аварии, машина улетела под мост, а он замерз, это было в сочельник, машин вообще не было, вот и не спасли, - Феликс очистил себе место рядом, казалось еще немного и от его жара зацветут подснежники. - А малыш все ходит по мосту, туда-сюда, ищет родителей и спасает тех, кому нужна помощь. - Я всю жизнь живу в этом городе и не слышал этого. Ты сам придумал? Ликс скрестил руки на груди, обиделся. Его щеки горели то ли от холода, то ли от собственного тепла. Снежинки кружились, собирались в сугробы, выглядит мягко, ощущается колко. Откуда-то запахло корицей и какао, сладко и тягуче. Не хватало мандаринов, кисло, а если попадет в глаз, то защиплет. - Почему ты был на мосту, Джини? - Хотел умереть. И умер. - Умер? Джини, ты умер? - Я умер, а ты ангел, что пришел забрать меня. Я раскусил тебя, Ликси, сразу, не могут обычные люди быть такими. - Какими, Джини? - он вновь и вновь называл его имя, наполняя его смыслом, теплом и карамельной тянучкой. - Невозможными, цветущими, лучезарными и солнечными. - Тогда я точно ангел, - луна больше не отражалась в зрачках, там были звезды, миллиарды звезд. Нестерпимо хотелось спать, зарыться в снег, согреться. Ощутить тепло рук, почувствовать сердце, захотелось жить. - Ты устал, Джини, можешь поспать здесь, - он похлопал себя по плечу, стряхивая снег, звезды и печаль. - Я только минутку, глаза устали, ты слишком яркий. Царство Морфея укутало Хенджина в лоскутное одеяло, согревая, напело колыбель, уняло тревогу. Ему снился сон, он бежал по полю, трава по пояс цеплялась за пуговицы, эхом разносился смех ребенка, он пытался догнать его, но блондинистая макушка только удалялась. Хенджин был счастлив, как в детстве, беззаботном, далеком, веснушчатом, с запахом сладкой ваты и вишневой газировки. Каждое полнолуние дух мальчика ходил по мосту, спасая потерянные души. Ликси - счастливый, потому что спас, Джини - потому что был спасен.