не влезай, убьет

а вот и новый конфликт. как же лиза ненавидит понедельники. кристина все лезет, пожирает взглядом как у бультерьера. будучи в пьяном угаре, закидывает медведеву обидными фразами про дядю, про маму наташу, которые как ножом по сердцу. исполосует всю ее душу покалеченную где-то внутри, бровью даже не поведет. нельзя, кира, нельзя. больно, очень больно. за киру больно. рыдать хочется, пропасть бесследно от горести всепоглощающей, когда видишь как она слезы сдержать пытается, устремляя темные глаза кверху. сейчас они кажутся еще чернее, словно смоль. она не позволит себе заплакать. только не здесь. лиза, выжидающе смотрит, но все же подбегает ближе к девушке, решившись остановить этот театр одного актера. – с тебя сегодня хватит, крис. в быстром темпе поднимается наверх, взяв младшую за руку, которая, кажется, ходуном ходит от желания вмазать обидчице.  нельзя, специально провоцирует ведь.  обе слышат крики снизу. битая посуда. голос этот, как скрежет ногтей по грифельной доске, заставляет все внутри сжаться. – шавка твоя говорить научилась, а? больно. кира сжимает кулаки, да так, что аж костяшки хрустят. татуированные руки ударяют в стену сокрушительно, отзываясь чрезвычайной болью. – лиза, уходи. – я тебя здесь так не оставлю. заворачивает за угол, запирается изнутри в ванной, и прижимает ее совсем крепко, едва давая блондинке продышаться. у лизы с медведевой все как-то по-особенному. кофе варят вместе по утрам, потому что просыпаются в одно время. ей лиза про какие-то циркадные ритмы поведала, пока кира на балконе курила протяжно после серии выпитых на пару с малышенко шотов текилы, и смотрела с упоением на девушку, интеллектуальные возможности которой, вероятно, не знают границ. с тех пор они совсем не разлей вода.  вспоминает как они сидели на кухне крошечной, перекидываясь крошками от печенья, пока амина листает «настолько плохие, что хорошие» сериалы по россии-1, которые куратор по доброте душевной дает им посмотреть перед сном. мобильников нет, мол, но вы держитесь.  «не влезай, убьет» – так, шутливо, втихую, разумеется, называли киру ее чудесные одноклассницы из школы пацанок.  андрющенко считала это глупостью, лепетом детским, слепой боязнью, хоть и видела изо дня в день этот грозный взгляд, очерченные скулы и редкую улыбку, что только по праздникам. она другая. совсем иная она, под оболочкой декларируемого ей «абьюзера», где-то под кожей и под шлейфом своей грубости, порой напускной. а лиза не боится. лиза ее открыть хочет, словно музыкальную шкатулку, которая залежится на блошином рынке из-за непрезентабельного вида. лиза раскроет ее, заставит светиться изнутри. нельзя. нельзя вновь отстраняться. плитка ванной, которая будто холодеет ежесекундно, возвращает к реальности. кира жмется к ней ближе, аккуратно опускает голову на чужое плечо. больше не страшно. она поднимает глаза наверх, но теперь уже не так как в гостиной. в ее взгляде больше нет гнева, нет раздражения на этот сброд, к драке подстрекающий, есть только искренняя надежда. – покажи мне любовь.