Как на войне.

      Улица цветёт весной, ещё только скромно набирающей свои обороты, но уже настоящей весной. Сугробы ещё лежат, сваленные в аккуратные кучки, чтобы не мешать прохожим. Но даже они уже готовятся растечься, поливая сухую холодную землю, давая крупицы жизни для зеленой травы. Из дверей федерального следственного бюро выходит, почти что выбегает, мужчина, закинув потрёпанную спортивную сумку на плечо. На первый взгляд он напоминает сбежавшего бандита, на второй тоже.       Юра матерится про себя, когда поскальзывается на подтаявшем снегу. Из рта вырывается небольшой клубочек пара и ему бы залезть в недра сумки, достать любимые сигареты, но водитель такси, на удивление, оказывается пунктуальным. Приезжает минута в минуту, твою мать. Садясь в такси, Юра обещает себе, что он больше ни за что и ни при каких обстоятельствах не свяжется с ФСБ. Даже, если ему предложат генерала, хоть президента. Никогда больше он не будет работать с ФСБ.       Водитель смотрит на него с лёгким презрением, но молчит, Юра усмехается и протягивает ему пятитысячную купюру. М-да, на красавца сейчас он точно не походит, скорее на бандита, сбежавшего из фильма про девяностые года. Весь в крови и с потрепанной одеждой. Юра не хочет думать о том, как он сейчас выглядит — ноющая боль во всём теле, которую он долгое время упорно игнорировал, прекрасно даёт понять хотя бы масштабы проблемы. До загородного дома они едут молча. Юре вроде бы даже удаётся вздремнуть, хотя он не был в этом уверен.       Дом смотрит на Юру с укором, Юра на дом с лёгким непониманием, что делать дальше. Внутри пусто, тихо и чисто. И несмотря на все — уютно. Тешить себя мыслью о том, что здесь убирались Костя или Федя, было глупо. Но не ФСБ же здесь всё вычистило. Хотя они могли просто вызвать клининг, ключи то у кого-то были.       Тишина напрягает с непривычки, Юра скидывает сумку прямо в коридоре, не заботясь, что об неё кто-то может споткнуться. На широком столе в столовой лежит папка с его документами, рядом ключи от машины, которая стоит в гараже. В папке предусмотрительно находится сим-карта, которой он не пользовался год, и ключ для лотка под неё.       Юра заглядывает в холодильник и цепляет что-то, что на первый взгляд кажется съедобным. Разогретая еда в пластиковом контейнере пахнет ужасно аппетитно, но Юра смотрит на микроволновку ещё несколько минут, прежде чем наконец-то отлипает. Барный стул противно скрипит по плитке, а во рту Юры набирается слюна и не понятно — то ли блевать тянет, то ли голод наконец-то проснулся.       Он на пробу слизывает с вилки пасту в томатном соусе — вкус как-то стёрся за всем происходящим, но Юра точно знает, это готовила Лена. Только она добавляет в томатный соус мяту и ещё какие-то знакомые специи. Мелькнула мысль, что стоило бы поблагодарить, но Юра вспомнил, что он до сих пор не отписался, что вообще жив. По спине прошёлся лёгкий холодок, а есть перехотелось.       С сомнением взглянув на телефон, Юра силой впихивает фрикадельку в себя и вытирает руки бумажным полотенцем. Год его жизни сейчас в этой сим-карте, и его одолевали сомнения. Дрожащими руками вынуть лот под сим-карту не так-то просто, но спустя несколько жалких попыток Юра справляется. Перезагруженный телефон буквально разрывается от уведомлений. Оказывается этот год он все же кому-то был нужен. Даже иронично. Смахнув разом все сообщения, Юра набирает первому же контакту.

16:47, Юрий С.:

Дома.

      С остальными сообщениями он обязательно разберется как-нибудь не сейчас. Юра включает первое попавшееся видео в ютубе и доедает пасту. Ответа на своё сообщение он, ожидаемо, не получает.

***

      Встать под душ сейчас было явно хреновой идей, но Юра уже просто не мог. От него воняло, как от бомжа на вокзале. Под холодные струи пришлось вставать прямо так, в одежде, потому что подсохшая кровь ни в какую не хотела отдираться. От медицинского осмотра Юра предсказуемо отказался, домой хотелось больше.       Вода словно перекись водорода щиплет поврежденную кожу, Юра кое-как стянул с себя узкие джинсы и толстовку. Одежду хотелось сжечь, да так, чтобы сажи не осталось. Мочалка на голове, которая когда-то была волосами, под струями воды даже приобрела какой-то человеческий вид. Вода, окрашенная красным цветом, навевает воспоминания, которые ворошить совсем не хотелось. Юра закрывает глаза и прислоняется лбом к кафельной плитке. Год. Один, сука, год.       Глаза открывает лишь тогда, когда вся пена была смыта, а о крови напоминает болящее тело. Воду в ванне делает не просто горячей — кипятком, так чтобы свариться раком, как на одном из званых ужинов, где морепродукты готовили прям перед ним. А потом готовили девочек, которым даже восемнадцать не исполнилось.       Юру натурально трясет. Он мёрзнет в горячей воде и своих мыслях. Нельзя так полностью погружаться. Он ненавидит себя за всё произошедшее. Нельзя долго оставаться один на один с совестью. С собой. Дрожащими пальцами набирает сообщение, вдогонку к первому.

17:09, Юрий С.:

Захвати виски.

      Костя предсказуемо не отвечает, но читает сразу же. 16:50, Федя П.: Он к тебе погнался как ума лишенный. Прямо посреди расследования. Рад, что ты живой, друг.       Сообщение от Феди грело душу. Как-то так получалось, что переписка у них всегда была односторонней. Юра никогда не писал Феде и никогда не отвечал ему. Звонил, если что-то срочное, говорил в участке, если что-то было нужно. Но Федю он до сих пор считал другом, причём хорошим. Кем он был для Феди, Юра не знал, и знать особо не хотел. Его устраивало то, что его звали на семейные праздники и прислушались, когда выбирали имя будущей девочке.

***

      Костя приезжает через какое-то время самолинчевания Юры. Тот слышит, как во дворе глохнет двигатель старого джипа, как хлопает входная дверь, слышит тяжёлые шаги на лестнице. Почему-то Костя всегда знает, где его искать, или Юра так легко для него читаем?       Замерев возле дверного косяка Костя не решается сделать шаг дальше. Юра оглядывается на него и поджимает губы. Они смотрели друг на друга и не могли оторвать взгляд. Каждый считывал новое, что появилось за этот год. Юра думает, что Костя изменился, не сильно да и разглядеть сложно. Только если под микроскопом разобрать на атомы. Костя был в своей любимой кожанке, под которой была Юрина водолазка, что грело душу. Он был весь какой-то взъерошенный, будто через несколько огромных щёток прошёл. Под глазами залегли тени, а на лице была какая-то вселенская усталость. Костя стоял и смотрел.       Так смотрят на мертвецов, подумалось Юре, мертвецов, которыми очень дорожили и любили. Которым многое не смогли сказать вовремя, при жизни. Костя смотрел взглядом побитой собаки. С непонятно откуда взявшейся виной во взгляде. Юра пиздец как это ненавидел. Он просто не мог смотреть на то, как взгляд Кости проскальзывает по его телу, останавливаясь на новых шрамах, которых за этот год заметно прибавилось.             Год назад они расставались всего на четыре месяца. Год назад это был такой скандал, что любое шоу бы обзавидовалось. Год назад они разнесли полдома в хлам и сказали много слов друг другу. К сожалению, кроме главных. Кроме тех, что тогда очень надо было сказать и услышать. Но Юра их мельком услышал, в криках Кости, в его действиях.       я волнуюсь за тебя.       я не хочу, чтобы ты уходил.       я люблю тебя.       вернись живой.       пожалуйста.       Юра не сомневается, что, если он откроет переписку с Костей за год, то он всё это увидит. И злые слова, и признания, и извинения, и просьбы вернуться домой. Оскорбления, извинения, снова и снова. И так по одному кругу целый год. Всё же им пора выходить из этого замкнутого круга. — Год, — начал говорить осипшим от долгих криков голосом Юра, глянув на Костю совсем уже как-то обреченно, — Ёбаный год! Ты даже не представляешь, что там было. — Не представляю, — после секундной заминки произносит Костя и подходит ближе, присаживаясь на бортик ванны, — Расскажешь?       Юра кивает и вываливает всё разом, будто резьбу сорвало. Запивая горечь, что поселилась в душе, казалось, на долго, горечью высокоградусного алкоголя, рассказывает обо всём. И о том, как неудачно началось внедрение, как его избивали и проверяли по десятому кругу. И о бесконечных пытках и изнасилованиях, и о том, что он тоже пытал и насиловал. Рассказывает об убийствах и рабовладении. Срываясь на крик, рассказывает о том, что понадобилось полгода, чтобы получить разрешение на захват банды. — Шесть месяцев, Кость! — почти плачет Юра, — Шесть месяцев этого ада.       Костя слушает молча и внимательно. Изначально вообще никак не касаясь, лишь поддерживает бутылку виски в Юриных руках, чтобы та не упала и не причинила ещё больше боли, и так израненному телу. Но после, когда Юра срывается на крики и слезы, Костя держит его на плаву, касается, поглаживает там, где это не причинит боли, обнимает.       Когда вода в ванне остывает, а Юра начинает дрожать то ли от холода, то ли от истерики, Костя сливает воду из ванны, укутывает Юру полотенцем и несёт в спальню. Уже там достаёт пепельницу, бутылку, бокалы и любимые Юрины сигареты, с которыми Костя не расставался этот год.       Они пьют и курят, в этот раз говорит Костя. Рассказывает почти обо всём, о Прокопеновской дочке, об успехах Игоря в школе и в жизни, о каких-то интересных делах. Костин голос на Юру оказывает какое-то невероятное действие — внутренняя лопасть уже не переворачивает все органы, пытаясь превратить их в труху. Она замерла, так же как Юра, слушая рассказы Кости. Под ночь Юра вырубается, и Костя укладывает его в кровать, ложась рядом и накрывая одеялом.

А мы живём, а нам с тобою повезло назло…