Слепой лисенок

Горе Лань Ванцзи не утихало. Оно перешло из первой, самой резкой стадии, когда хотелось выть в голос, и когда он вообще не мог спать и целыми ночами терзал гуцинь, через период кошмаров, от которых он просыпался в холодном поту с угасающим криком на губах, в стадию постоянной тупой боли в сердце. Но оно никуда не делось. Если бы не спасенный малыш А-Юань, о котором нужно было позаботиться, Ванцзи, наверно, сошел бы с ума. Его отправили в заточение в Ледяную Пещеру почти сразу же после того, как он очнулся после наказания дисциплинарным кнутом. И все же, несмотря на ужасное состояние и возмущение старейшин, он, под честное слово и ручательство брата, тут же отправился на гору Луаньцзан в тщетной надежде найти хоть что-то, оставшееся после того, как Старейшину Илина растерзали его собственные марионетки, ставшие неуправляемыми. Там он сумел найти только тяжело больного малыша А-Юаня, чудом уцелевшего во время штурма горы, и ничего, связанного с Вэй Усянем. Конечно, он опоздал. Пока он лежал без памяти, другие кланы, в первую очередь Ланьлинцзинь прибрали к рукам все, что уцелело в пещере Фумо. Чэньцин досталась Цзян Ваньиню, но Лань Ванцзи и не рассчитывал найти что-то материальное. «Расспрос», сыгранный им на горе, вызвал множество рыдающих и озлобленных душ, но души Вэй Ина среди них не было. И никакого проявления его духовной энергии, по которому можно было бы понять, что случилось с Вэй Ином в посмертии, тоже. С едва живым ребенком на руках Лань Ванцзи вернулся в Облачные Глубины, передал его лекарям, не вдаваясь в объяснения, а сам вернулся в заточение. За то, что ранил старейшин клана, он уже расплатился шрамами на спине, и предаваться раскаянию за этот поступок не собирался. Повторись все снова, он бы поступил точно так же. Нет, лучше бы двинул Вэй Ину по голове, или связал веревками божественного плетения, не обращая внимания на все его «Пошел прочь», и постарался утащить куда-нибудь подальше. В мир за пределами цзянху, за границами Поднебесной, да куда угодно, лишь бы подальше. Эти мысли вороньем кружили в его голове целыми днями, пока он отрешенно созерцал кривой вэйинов почерк в своде правил Гусу Лань. Свиток, припрятанный им давным-давно, уцелел во время разгрома Облачных Глубин, учиненного Вэнями, и Лань Ванцзи взял его с собой в заточение. Эти воспоминания и грели, и терзали, и удерживали душу на тонкой грани, не давая ей упасть в отчаяние и безумие. Иногда брат позволял ему на короткое время выйти из пещеры, чтобы навестить маленького А-Юаня. Тот поправлялся очень медленно, и лекари, видя искреннее беспокойство Ханьгуан-цзюня о неизвестно откуда взявшемся ребенке, пришли к выводу, что мальчик — его незаконнорожденный сын. Сплетничать в клане Гусу Лань было запрещено, но когда это кого останавливало? Те, у кого с фантазией было получше, сочинили целый роман. В нем второй молодой господин Лань, будучи еще совсем молоденьким, встретил где-то, скорее всего, на ночной охоте, не то прекрасную заклинательницу из захудалого клана, не то красивую девушку из простых смертных, и влюбился в нее. Само собой, заносчивые и косные старейшины во главе с Лань Цижэнем запретили подобный мезальянс и несчастная пара вынуждена была встречаться украдкой. А потом разразилась война, возлюбленная Лань Ванцзи погибла, поэтому он забрал своего ребенка в Облачные Глубины. И, видимо, наказание дисциплинарным кнутом он получил как раз за эту недостойную связь. На этой части домыслов самые чувствительные принимались хлюпать носом и утирать слезы, а скептики хмыкали, вспоминая замкнутого и чопорного молоденького Ванцзи, и выражали сомнение в его способности влюбиться в кого-нибудь. На что романтики выдвигали сразу несколько неоспоримых аргументов. Первый, философский — чужая душа — потемки. Второй, жизненный — Ханьгуан-цзюнь почти все время проводит в уединенной медитации, выглядит убитым горем и переживает за ребенка, даже если по его каменному лицу так сразу и не скажешь. И третий, самый веский, который скептикам крыть было нечем — посмотрите только на их носы, сразу видно, отец и сын. Попытки расспросить малыша не увенчались успехом. Он, когда очнулся, не помнил ничего о своей прежней жизни, кроме собственного имени. Не очень информативно. Однако его личико всегда светлело при виде Лань Ванцзи, и поэтому, когда в один прекрасный день он обхватил того за ногу с радостным писком «Папа!», никто особенно не шокировался. Только романтики торжествующе посмотрели на скептиков. Дальше — больше. А-Юаня записали в клановую книгу, дали ему второе имя — Лань Сычжуй и стали воспитывать как полноправного члена правящей семьи. Тут уж захлопнулись даже самые недоверчивые. Так прошел год, потом второй. В глубоком горе, сожалениях и тщетных попытках услышать хоть какой-то отклик, хоть тень отклика от неизвестно куда запропастившейся души Вэй Ина. Подушечки пальцев Ванцзи все время кровоточили от постоянного повторения «Расспроса», между бровями залегла морщинка и он стал казаться тенью самого себя. Лань Сичэнь, обеспокоенный состоянием брата, добился от старейшин сокращения срока заточения в Ледяной Пещере и Ванцзи вернулся к себе в цзинши. Но лучше ему не стало. Почти сразу же по возвращении он раздобыл где-то «Улыбку Императора», напился и в пьяном угаре поставил сам себе на груди клеймо Вэней — точно такое же, как было у Вэй Усяня. После этого, Лань Цижэнь махнул на племяника рукой, прошипев «каков отец — таков и сын», и перестал обращать на него внимание. Потом Лань Ванцзи немного пришел в себя, стал уделять много времени Сычжую и снова ходить на ночные охоты. С горечью осознав, что «Расспрос» бесполезен, он все равно продолжал его играть. Поиски в мире за пределами клана тоже не принесли ничего, кроме лживых историй о Старейшине Илина и портретов безобразного грубого мужика, ничуть не похожего на Вэй Усяня, красивого и утонченного даже в старом, драном и замызганном ханьфу. Приближалась третья годовщина гибели Вэй Ина, и Лань Ванцзи места себе не находил. Тоска опять ела его поедом и даже А-Юань, укутанный живым одеялом из копошащихся кроликов, не мог отвлечь от мрачных мыслей. Вконец растравив себя, Лань Чжань решил отправиться на Луаньцзан. Он понимал, что ему станет только хуже, понимал, что может наткнуться там на Цзян Чэна, почти так же одержимого поиском души Вэй Усяня, как и он сам, и на расплодившихся сторонников Темного Пути, но все это не имело значения. Он должен там быть, раз не смог в тот страшный день. Раз не увел и не спрятал. Не спас. Он никому ничего не сказал, но судя по печальному взгляду брата, тот и сам догадался, куда он направляется. На могильном кургане было пусто. Ни Цзян Ваньиня, ни адептов Темного Пути. Лишь ветер завывал в сухих ветвях мертвых деревьев и пепел рассыпался под ногами. Лань Ванцзи с горестно сжимающимся сердцем вспомнил тот раз, когда он был здесь вместе с Вэй Усянем. Убого, невзрачно, но здесь были живые люди, и Вэй Ин освещал все вокруг своей улыбкой, спорил с Вэнь Цин о картошке и редиске, хвастался расцветшими лотосами. Лань Чжань с трудом подавил рвущееся наружу рыдание. Осторожно переступая через обгорелые обломки, зашел в пещеру Фумо, сел на камень, когда-то служивший Вэй Ину кроватью и достал гуцинь. Он ни на что не надеялся, когда начал тихо играть «Расспрос», и поэтому вздрогнул всем телом, внезапно услышав какой-то слабый звук. Нет, не ответ на свою мольбу — струны гуциня были неподвижны, а еле слышный то ли плач, то ли стон откуда-то из глубины пещеры. Он прислушался — больше похоже на тихий скулёж животного, попавшего в западню. Откуда здесь может взяться животное, — с удивлением подумал он, — любое живое существо не протянет тут и несколько дней. А Вэй Ин протянул тут намного дольше и был бы жив до сих пор, если бы не людская злоба, — острой болью отозвалось в груди. Ванцзи встал и направился в сторону звука. Напрашивалась мысль, что это плачет чья-то неупокоенная душа, но он не чувствовал никаких движений духовной энергии, никаких эманаций — ни хороших, ни плохих. Он вынул Бичэнь из ножен, и в его ровном голубом сиянии стало лучше видно дальние закоулки пещеры. Вглядевшись, он заметил под самой стеной рыжий комочек, который и издавал этот жалобный писк. Сначала Лань Ванцзи показалось, что это щенок, но при ближайшем рассмотрении комочек оказался маленьким лисенком. Ванцзи застыл, недоумевая, как детеныш мог сюда попасть. Дикая лиса устроила логово в пещере? Оставила лисенка и пошла добывать пищу? Странно. Вокруг не чувствовалось никакого запаха, не было клочков шерсти, объедков, вообще никаких следов пребывания живых существ. Не зная, что и думать, Лань Ванцзи тихонько прищелкнул языком, желая привлечь внимание скулящего лисенка и как-то успокоить его. Детеныш, привлеченный этим звуком, повернул голову в его сторону и задрал мордочку кверху. У Ванцзи на секунду пресеклось дыхание. Глазки лисенка были затянуты бледно голубой пеленой, которую ему случалось видеть у очень старых людей. Он знал, что это значит. Эти люди были слепы. И лисенок тоже. Малыш смешно дернул ушами, и пошатываясь на слабых лапках, поковылял к Ванцзи, а добравшись, ткнулся носом ему в сапог и затих. Даже скулить перестал. И тут Ванцзи не выдержал и все-таки заплакал. Обо всем сразу — о Вэй Ине, о себе, о погибшей любви и о несчастном слепом лисенке, что свернулся клубочком у его ног. Плакал он долго. Лисенок забеспокоился, задергал ушами, снова поднял голову. Лань Чжань опять увидел эти глазки и решение пришло само собой. Он достал из мешочка цянькунь чистый кусок ткани, нагнулся, поднял тщедушное несопротивляющееся тельце, завернул в ткань и посадил себе за пазуху. Лисенок высунул нос наружу, обнюхал шею Ванцзи и умиротворенно вздохнул. На обратной дороге Лань Ванцзи долго ломал себе голову, как быть со зверьком. Можно было, конечно, заплатить кому-нибудь в Цайи, чтобы присмотрели за ним. Но люди не любили лис — как за дело, так и из-за суеверий. Не говоря уже о том, что это выглядело бы странно и вызвало бы ненужные слухи. Он внимательнее пригляделся к небольшим висячим ушкам и округлой мордочке пригревшегося на груди и уснувшего лисенка, и его посетила шальная мысль, прямо в духе Вэй Усяня. Он принесет животное прямо к себе в цзинши, потом позовет лекарей осмотреть его и заявит (наврет, честно говоря), что это щенок редкой породы из Дуиня. Вряд ли у них хватит духу усомниться, по крайней мере, вслух. Потом, когда малыш окрепнет, он найдет решение. В конце концов поселит его на Кроличьей поляне. Дома Лань Ванцзи первым делом выкупал лисенка в теплой воде. Тот и не думал сопротивляться, только попискивал довольно, когда Ванцзи легонько массировал его, а потом, завернув в большое полотенце, положил на свою кровать. Решил, что на полу тому будет холодно, а на сундуке жестко. Понадеялся, что после пещеры постель покажется малышу мягкой, хотя это было спорно. Потом задумался о том, чем его накормить. Сходил на кухню, принес немного овощей и теплого молока. Сразу после купания лисенок заснул, но ближе к вечеру оживился, стал тыкаться мордочкой в руки Лань Чжаня. Съел немного моркови и охотно попил молока. Так и уснул носом в миске. Лань Ванцзи снова устроил его на своей кровати и с удивлением заметил, что в сгустившихся сумерках шерстка лисенка стала слегка переливаться золотыми и черными искорками. Он осторожно приложил пальцы ко лбу спящего животного и почувствовал едва заметное течение ци. Выходит, это духовный зверь? Непохоже. Помесь? Случайно налипло в пещере Фумо или от него самого, пока нес на груди? Ой, бред какой. Или не бред? Надо будет посмотреть в книгах. Ванцзи в задумчивости догрыз морковь, не доеденную лисенком, и осторожно, стараясь не потревожить спящего, забрался под одеяло. Чинно сложил руки на груди и стал мысленно готовиться к завтрашним объяснениям. Честно говоря, он был твердо уверен только в одобрении Сычжуя. Утром он проснулся от странного ощущения в руке. Оказалось, это лисенок во сне перебирает лапами и дергает пушистым хвостом, проходясь им по запястью Ванцзи. Он погладил малыша по спине и тот затих. Уходя из цзинши, он побоялся оставить малыша на кровати — еще свалится оттуда и снова посадил его к себе за отворот ханьфу. По дороге к лечебнице на Лань Ванцзи снизошло озарение. Он не будет врать, что принес экзотического щенка. Он скажет, что хочет изучать медицину, в частности, глазные болезни. А лисенок, того, объект исследований. И первый пациент. Это не будет ложью, он в самом деле хочет изучать лекарское дело. После его предыдущих деяний вряд ли это очень шокирует дядю или брата. Он по-прежнему будет участвовать в ночных охотах и выполнять другие свои обязанности, а что станет больше уставать, так это даже к лучшему. Лекари уже давно прониклись к нему сочувствием, поэтому к просьбе осмотреть больного, у которого проблемы с глазами и общее истощение, отнеслись благосклонно. Однако и глава лечебницы, почтенный Лань Цзе, и все остальные не сумели сдержать непочтительно-изумленные возгласы, когда увидели всё еще безмятежно спящего пациента. Лань Ванцзи абсолютно не покривил душой, когда объяснил, что зверек интересен ему еще и с заклинательской точки зрения. Но не стал уточнять, где именно он его нашел. И что он заставляет его сердце биться сильнее от какого-то непонятного чувства. Лекари сказали, что лисенок слабенький, но не болен ничем, кроме болезни «белого внутреннего препятствия», и задумчиво покивали на предположение второго молодого господина Ланя, что малыш может быть помесью обычного и духовного зверя. А на робкий вопрос, можно ли исцелить подобную слепоту, огорченно ответили. — К сожалению, нет. Существуют лекари, которые могут сделать операцию и вернуть зрение, но их совсем мало. Среди заклинателей эта болезнь не встречается, а обычные люди редко доживают до таких лет, чтобы успеть полностью ослепнуть от нее. Лань Ванцзи огорчился, услышав это, и опять у него в груди поднялась волна жалости к бедному лисенку, который терпеливо переносил, что его хватали руками, мяли и щупали посторонние личности. Он ласково погладил зверька, после осмотра снова уютно устроившегося у него на руках, а тот в ответ лизнул его. Лань Цзе улыбнулся. — Он к вам привязался. Уже дали ему имя? Лань Чжань покачал головой. — Еще нет. И тут же огорошил почтенного родича известием, что хочет изучать медицину. Тот, да и вся лечебница вместе с ним, почувствовали себя изумленными и польщенными одновременно. Сумели перенести эти эмоции в стойком молчании. Лань Цзе для начала вручил Ванцзи список книг, которые тому надлежит прочесть и усвоить. А еще лучше выучить наизусть. Лань Ванцзи вежливо поблагодарил и откланялся. Стойкое молчание тут же дало трещину и все кинулись обсуждать сенсационную новость. Посыпались разные предположения. И что Ханьгуан-цзюнь хочет избавиться от шрамов на спине, и что его возлюбленная не погибла во время войны, а умерла от какой-то загадочной болезни, а он боится, что их ребенок ее унаследовал и хочет быть во всеоружии в случае чего. Почтенный Лань Цзе напомнил коллегам, что Лань Ванцзи в первую очередь интересовался глазными заболеваниями, вон, даже подопытного принес, а от них не умирают. На это ему тут же возразили, что значит, он боится, что Сычжуй может ослепнуть. Но всех превзошла одна молодая целительница, которая высказала совсем уж абсурдно-фантастическое предположение, что слепой лисенок был любимцем погибшей возлюбленной и поэтому молодой господин Лань так печется о нем. На нее возмущенно зашикали и внезапно вспомнили, что в Облачных Глубинах запрещено обсуждать других за их спиной. Успокоили свою совесть тем, что они рассуждают с профессиональной точки зрения и продолжили смаковать новость. Лань Чжань тем временем задумался о выборе имени для питомца. Скоро должен был прийти Сычжуй, который навещал его каждое утро, и хотелось представить их друг другу, как подобает. Уши лисенка просто напрашивались на имя Чуй Эр. Висячие уши. А что, если они потом встанут? Ничего, можно будет дать ему второе имя. Все, как у людей. Лань Чжань легонько потеребил свисающее ушко и прошептал. — Чуй Эр. Лань Чуй Эр. Лисенок встрепенулся, дернул незанятым ухом и задрал мордочку вверх. По его шерстке пробежали золотые искры и Ванцзи почувствовал легкую зыбь в течении ци. Значит, имя лисенку понравилось?