Дороже золота

Юнги не знает, когда именно понял и принял свои чувства. Вряд ли это случилось с первого взгляда. Он был одним из тех людей, который какое-то время присматривается и наблюдает за другими. Так вышло, что ему стал близок один конкретный человек. С душой такой же чистой и ранимой, как и у него самого. Несмотря на то, что парень еще являлся молодым композитором, уже успел всем показать насколько талантлив. Брюнет писал много лирики о нежной первой любви и о дилеммах в жизни молодёжи в их стране. Жёсткий уничтожающий текст для хейтеров удавался ничем не хуже, чем остальные направления в сфере музыки. Поначалу мемберы, особенно макне-лайн, только познакомившись с Юнги посчитали парня черствым. Чуть позже, тому нашлось объяснение, Юнги просто — интроверт. И на самом деле внутри такого с виду сурового парня живет заботливый и переживающий за всех ребят в группе, старший брат. Его забота не была напоказ, парень так не умел. Стесняясь своего доброго сердца, пусть грубовато, вскоре он не оставлял никаких сомнений, что ему дороги все мемберы. Абсолютно каждый с разными характерами и темпераментом. Единственный, кто с самого начала ни капли не опасался старшего был Пак Чимин. Когда юноша глубоко переживал критику по поводу внешности, что не подходила под стандарты корейской индустрии красоты для айдолов, его тепло поддерживали все мемберы, сплотившись вместе. Чимин стыдился своих чувств, ибо не был единственным, кому доставались омерзительные замечания. Он опускал глаза, старательно пряча переживания, пока однажды не заметил на себе внимательный взгляд Юнги. Именно в его глазах он смог увидеть то, что неосознанно искал. Холодный и отрешённый, с его ненавязчивой заботой, он помогал по-настоящему поверить в себя. Мягко и ободряюще похлопывал по плечу, даря своё внимание и время, и не уставал повторять, как он нужен группе. Любил отшучиваться и переводить все в шутку, когда очередное дурное слово пробивало Чимину броню уверенности в себе. Юнги всегда легче было рассмешить, чем рассыпаться в цветистых комплиментах. Хотя, для Чимина он старался делать и это. — Посмотри на меня, — любил повторять его талантливый хен, — я же смог дебютировать. А ты, Чимина, очень красивый и твой голос нравится мне больше, чем голоса других мемберов. Многим нравится твой голос, у тебя он самый чувственный и нежный. Юнги заставлял улыбнуться, заставлял цвести его внутреннюю уверенность в себе даже в самое тяжелое время. Даже когда сам был на грани. В период, когда на него со всех сторон обрушились всевозможные беды и неудачи, никогда не перекладывал ни на кого свои проблемы и не жаловался. Как же сжималось тогда сердце Чимина, безумно хотелось чем-то помочь и поддержать. Мысль о том, что Юнги может покинуть группу причиняла настоящую физическую боль. Даже от изнурительных тренировок ночами напролёт, от мысли, что старается зря, не было такой опустошающей тревоги. Такой талант, как Мин Юнги должен был продолжить свой путь к славе и признанию во что бы то ни стало.

***

Утром Чимин выходит к завтраку и обнаруживает одного Тэхена за столом общей столовой. — А где все? — с удовольствием потягивая ноющие мышцы, спрашивает Чимин. — Чонгук-и и Хосок-хен уже в зале для практики, — отвечает Ким, безо всякого интереса ковыряя ложкой в стаканчике с йогуртом, — ты что-то припозднился сегодня. — Вчера с родителями разговаривал допоздна, — он открывает холодильник и берет оттуда только бутылку воды и зелёное яблоко. — И это все? — нахмуривается Ким, осматривая скудный набор еды в чужих руках. — Это перекус, возьму с собой в зал, — улыбаясь, терпеливо объясняет Чимин, — а сейчас собираюсь съесть хлопья. А ты почему ещё не в зале? — У меня скоро вокал, честное слово, я уже даже во сне пою, — страдальчески ломает брови Тэхен, — вчера меня разбудил Джин-хен и попросил перестать скулить. Чимин невесело улыбается, отлично понимая друга. Для него сейчас тоже первоочерёдным занятием является вокал. Его нестабильный и хрупкий голос легко срывается, заставляя глубоко переживать из-за испорченных, на его взгляд, выступлений. За завтраком Чимин выведывает, что лидер и Джин-хен уехали на совместную съемку в другой конец города. — А Юнги-хен с ними? — стараясь выглядеть как можно незаинтересованней, спрашивает он. Внимательные и проницательное глаза только на миг скользят по лицу друга прежде, чем ответить: — Хен у себя в студии. По-моему, он даже не возвращался оттуда ночью. Чимин рассеяно кивает и забывает даже про перекус, когда решает немедленно отправиться к старшему. Все уже давно привыкли к тому, что Юнги может пропустить ночной сон, захваченный целиком и полностью музыкой. Но в столице уже позднее утро, и старший должен был уже вернуться и отсыпаться перед главной общей практикой, которую всем категорически запрещено пропускать. Коротко постучавшись, юноша сразу входит, не дожидаясь приглашения. Юнги в наушниках и в теплом чёрном худи с капюшоном выглядит как обычно утомленным. Старший внимательно смотрит в мониторы, стараясь не упустить ни одной важной детали для звукозаписи. Длинные пальцы невесомо порхают над клавишами синтезатора. Юнги подбирает своим уникальным слухом необходимое звучание для очередной партии. Вокруг громоздится привычная для глаз юноши разнообразная аппаратура, для создания той самой дорогой для сердца, музыки. — Юнги-хен, это я, — Чимин легко опускается на соседнее кресло рядом со старшим. — Да, Чимина, все в порядке? — Чимин смотрит в воспалённые от недосыпа глаза и ощущает неконтролируемый прилив нежности. — Просто хотел увидеть, пока есть возможность. Брюнет задерживает взгляд на чужом лице дольше обычного. Затем тяжело вздыхает и устало облокачивается на спинку удобного высокого кресла. Чимин смотрит вопросительно и терпеливо ждет, прекрасно видя, что Юнги чем-то огорчён. — Руководство вновь отклонило песню, написанную для тебя, — раздраженно скрипит зубами парень. Чимин изо всех сил старается не показывать, как на самом деле его расстраивает эта новость. Он удерживает на лице безмятежное выражение, понимая, что сейчас довольно плохого настроения с одного Юнги. Мало кто знает, как давно Чимин мечтает исполнить песню самого важного для него человека. А ещё произносить на сцене дорогие слова, что идут от самого сердца и поделиться завуалированными чувствами с поклонниками, о которых нельзя говорить открыто. — Мы можем подать запрос ещё раз, но какое-то время спустя, — ободряюще улыбается юноша, ощущая, как сердце в груди расстроенно сжимается за них обоих, — ещё столько возможностей выпадет, вот увидишь. — Я не настолько оптимистичен, — криво улыбается в ответ, — конечно же, напишу другую и попробую ещё раз. — Они как-то объяснили свой отказ? — Слишком много личного подтекста, — с сарказмом отвечает Юнги, — согласен, она отличается от тех, что я писал для Чонгука, но она подходит только тебе. Никто кроме тебя не сможет исполнить так, как вижу ее я. Твоя тональность… Чимин накрывает ладонью бледную кисть, и нежно гладит указательным пальцем по выступающим венам. Юнги прерывается, молча принимая поддержку. — Спасибо, хен, — шепчет с благодарностью в глазах Чимин. — За что? — чуть грубовато отзывается Юнги, скрывая вину под маской безразличия, вот только его давно видят насквозь. Юнги злится на самого себя и считает, что не может сделать для любимого человека ровным счетом ничего. — За то, что всегда веришь в меня, — продолжает обезоруживающе улыбаться юноша, нисколько не обманувшись его колючим видом. Юнги смотрит на свою родственную душу и ощущает, как растворяется всё разочарование к себе. Ещё несколько минут назад Юнги злился и чувствовал себя полностью опустошённым, ибо прекрасная песня Чимина не увидит свет, а сейчас все становится вдруг неважным. Главное, что он остается рядом, и продолжает смотреть с неизменной нежностью, озаряя тяжёлые будни Юнги, даже когда сам едва стоит на ногах от усталости. Парни привыкли быть надёжным плечом друг для друга, ибо уже столько преодолели вместе, и обязательно преодолеют ещё. Юнги напишет ещё сотни, тысячи песен для младшего и не оставит руководству иного выбора, кроме как одобрить и позволить прозвучать их любви на весь мир. — Иди сюда, — вдруг хрипло зовёт Юнги и тянет за руку на себя. Едва оказавшись на чужих коленях, Чимин не успевает вздохнуть, как его губы захватывают и утягивают в глубокий поцелуй. Юнги спокоен и ленив только с виду. Своему тонсену всегда отдаёт должное и не отказывает в продолжительных ласках. Напротив, безмерно благодарен, что Чимин доверяет без остатка и отвечает взаимностью. Язык настойчиво исследует податливый рот и проводит по мягким губам, которые сводят с ума с самого первого дня его появления в группе. Чимин сладко стонет в поцелуй и крепче обхватывает пальцами напряженную бледную шею, заставляя чужое сердце отбивать бешенный ритм. Юнги слишком увлекается, забравшись руками под полосатый лонгслив, с упоением оглаживает знакомые изгибы гладкой упругой кожи, будто не может насытиться и пытаясь вобраться в себя целиком. Он не выдерживает тянущей боли внизу живота, и перестает замечать, что давление его пальцев становится сильнее. Вот только Чимин не скажет никогда, боясь испортить редкий момент обжигающей близости. Оторвавшись от сочных губ, Юнги опускается к безупречной шее, мокро целуя каждый участок медовой кожи. Едва держит себя в руках, вовремя вспоминая, что категорически нельзя оставлять следы. Выцеловывает каждую родинку, рассыпавшиеся на шее и ключице, и чувствует, как нетерпеливо ёрзает на нем блондин. Из горла Юнги вырывается прерывистый вздох, слишком громкий для оглушающей тишины, когда Чимин проезжается по его твердому бугорку своими крепкими бёдрами. Однако, голова окончательно идёт кругом, когда слышит сдавленный нежный стон, сорвавшийся с влажных роскошных губ. Реальность Юнги так прекрасна, что страшно поверить. Желанное гибкое тело подается навстречу уже не нежным, а требовательным ласкам. Небольшие ладони впиваются в предплечья, и пытаются освободить от одежды, что так мешает сейчас. — Диван, — прерывисто шепчет Чимин, не переставая сжимать в ладонях ткань чужого худи, — Юнги, пожалуйста, дотронься до меня. Я сейчас сойду с ума, если ты не продолжишь. Плотная железная дверь с кодовым замком надёжно скроет и заглушит звуки любви и единения двух тянущихся друг к другу душ. Им мало удается вырвать для себя свободного времени у жизни с плотным графиком, но тем неповторимей и бесценней каждый ее миг. Чуть позже, лёжа в горячем надежном кольце рук любимого человека, Чимин спросит: — А какие слова были у моей песни, хен? Юнги немного привстает и тянется до стола, вытягивая лист с выведенным на нем текстом своим рваным и уверенным почерком. Чимин внимательно вчитывается и прекрасное лицо очаровательно вспыхивает от удовольствия и смущения. — Я правда настолько ценен для тебя? — лежа спиной к Юнги, спрашивает младший, — дороже золота, даже дороже свободы? Юнги осторожно берет юношу пальцами за подбородок и заставляет повернуться к себе лицом. — Конечно, ты дороже золота и знаешь, почему? Никакое золото мира не сравнится с тобой, и не даст того тепла и любви, что даёшь мне ты. И зачем мне свобода без тебя, Чимина? Моей свободой и крыльями всегда был ты. Чимин упивается глубиной карих глаз Юнги. Любить взаимно такого невероятного и цельного человека огромное счастье. Пусть скрытое от чужих посторонних глаз, неважно, что никто не знает наверняка. Важно, что знают они. Ты знаешь. Я знаю.