Фото, на котором ты есть...

Ты держала меня за руку, а я плакала. Ты лежала на диване, а я заплетала тебе косички. Ты шла у моря, а я держала тебя за руку. Ты ушла, не оставив после себя и словечка. Больно ли мне? Безумно. Страшно, жутко, бессмысленно? Да. Мир, кажется, вертится вокруг тебя, и когда ты затухаешь, всё катится в бездну. И я падаю. Далеко, долго. Невыносимо Я смотрю на наш последний закат: ты глядишь вдаль, наблюдаешь за уходящим солнцем. Отвернулась от меня в последний момент. Я на фото еще не плачу, страшная весть еще не дошла до моих ушей. Слезы душат меня сейчас и сковывают дыхание. Я задыхаюсь, эмоции перекрывают кислород. — Я умираю, — щебечешь ты в трубку телефона, и дыхание опять перехватывает, опять я смеюсь истерически и бросаю: — Прекращай шутить, несмешно. Но ты продолжаешь смеяться мне в ухо, и мое сердце уходит в пятки. Я вылетаю из квартиры, мчусь через весь город — к тебе. К твоим ласковым рукам, к светлым волосам, бледной коже с веснушками и мягким сладким губам, которые ежедневно целует твой парень. Я спешу на встречу с тобой, спотыкаюсь, ломаюсь и рву себя на части, — прости, я тебя — себя! — теряю. Руки жжет асфальтная крошка, крик отчаянный вырывается из груди, и я падаю в личную бездну посреди дороги. Весна, — посмотри, — природа оживает, почему же ты увядаешь? Середина мая, сирень, одуванчики, вишня, яблони, одумайся! Ты не берешь трубку, мои руки трясутся. «Она умирает!» — смеется внутренний голос. Она умирает, плачет моя любовь, запрятанная в глубине души, и я рыдаю прямо здесь, среди берез, вишен и яблонь на пороге онкологического центра. Я умираю — эхом отдается в голове. Мне хочется крикнуть: «Я тоже!», но эмоции постепенно поддаются контролю. Твоя палата такая пустая, тихая. Ты тоненькая, маленькая на фоне белых стен. Соседок нет, пожимаешь плечами. Но я вижу в них скрытую грусть: они умерли, шепчет твой взгляд. — Почему ты не рассказала мне раньше? — в моем голосе — скрыть не выходит — печаль и обида. Неужели я для тебя чужой человек. Так открыто любить позволяла себя, а теперь «прости, но я умираю»?! Злость охватывает и пробегает мурашками по спине. Страх — отчаянное чувство, и я рвусь заменить его — ты должна видеть во мне опору, а не размазню, хлюпающую носом у твоей кровати. — Антон сказал, что мы справимся с этим, — ты робко улыбаешься, и твои глаза вновь сияют. Как давно ты не улыбалась мне так искренне, как ему? — Я не хотела тебя расстраивать, прости. По венам течет лава — жгучая, злостная и раскалённая, — она причиняет мне боль, Моя Любовь. Это ревность, это обида и разочарование. Я готова разорвать Антона на кусочки — мелкие, безмолвные, чтобы он тихо наблюдал в сторонке, как больно и одиноко я себя чувствую, когда узнаю все новости — самые важные в моей жизни — так беспощадно поздно и неотвратимо. Я проглатываю ком негодования и присаживаюсь на край. Кровать скрипит под моим весом, ты весишь всего-ничего. Твоих волос больше нет, вместо них — розовая шапочка с серыми слонами; твои серые глаза — тусклые, безжизненные — безжалостно ножом по сердцу; твои веснушки растворились в бледности почти прозрачного лица — как давно ты не выходила на улицу из своей белоснежной темницы? Мой халат мнется, я рассеянно его поправляю и опускаю взгляд на твои руки — твои нежные прекрасные теплые руки — синяки расцветают на них цветами — прямо как сирень за окном. — Хоть где-то у тебя весна, — мямлю я, и ты, тихонько улыбаясь, протягиваешь подрагивающие пальцы к моим рукам. Сосуды — яркие линии, выделяющиеся в тебе. Мне становится страшно, и я нервно сглатываю вдруг ставшую густой слюну. Дышать трудно, как двадцать минут назад на остановке, как было в больничном туалете перед раковиной, когда вторая паническая атака за день накрывала меня с головой. В этот раз я беру тебя за руку нежно, почти эфемерное касание к тебе заставляет трепетать мое сердце. Знаешь, это тоже плохо, но, может быть, так мы будем умирать вместе? Моим чувствам, как и тебе этой весной, не суждено расцвести, и от этого понимания мое сознание разрывает от ужаса. Причинить тебе боль — выше моих сил, и мои вздохи, желания навредят тебе сейчас. Я боюсь саму себя, поэтому задерживаю дыхание и зажмуриваюсь. Где-то на периферии мелькает желтый цвет — твоя сорочка, ты оказываешься рядом и обнимаешь. Всегда понимающая, наивно добрая и честная — эти качества начинают меня бесить. Потому что такую правильную и милую девочку ненавидеть, чтобы не было больно, не получается ни на секунду. Я пытаюсь уловить нотки твоего парфюма — летнего аромата полевых цветов, и у меня не выходит, — противный запах медикаментов забивается в ноздри. «Ты сломалась, моя бабочка», — произнесла бы я тебе в шею, если бы нам позволяли отношения. Но теперь у тебя есть другой человек — более близкий, родной, любимый, и я просто молчу, наслаждаясь моментом. Как оказалось далее, этот момент был единственным за то время. Единственным и последним, потому что потом тебе позвонил Антон и ты упорхнула от меня к нему в руки, раскрывая объятия, увы, больше не для меня. Антону я не нравлюсь, его корежит от меня, и он спешно отворачивается, предварительно кивнув мне в знак приветствия. Мне хочется его придушить, однако твои безжизненные пару минут назад глаза вновь зажигаются светом, и теперь мне хочется придушить уже себя. Нельзя быть эгоисткой, улыбаюсь во все неровных тридцать два и активно киваю головой, когда ты поворачиваешься ко мне, желая утвердиться, что я не расстроена. Конечно, нет! Только на душе у меня скребут кошки и противно сосет под ложечкой. Если ты счастлива, счастлива и я. Ложь и предсказуемая неправда, чтобы жить стало легче. Рана несправедливости гниет во мне — никто ей не занялся в нужное время, пожинай плоды, хозяйка. По крайней мере, ты радостно улыбаешься и смеешься, утягивая его в поцелуй. Антон не кривится, не отдаляется от тебя, как я хотела сделать недавно, за что мысленно мне прилетает пощечина от себя самой. Я — эгоистка. Идиллия мнется под топот судьбы злодейки — блядский Антон достает билеты в Германию из нагрудного кармана рубашки, и мой мир рушится на тысячи осколков. — Ты с ума сошел! — пищишь ты и прыгаешь к нему на руки. Он подхватывает тебя и кружит, кружит по палате, обнимая так бережно и трепетно, что я начинаю завидовать. Неправда, я завидовала тебе всегда, и прямо сейчас я завидую не столько тебе, сколько смазливому Антону. Жутко. На глаза наворачиваются слезы. Все пропало. — Деньги на лечение в берлинской клинике собраны. У нас получилось, малышка. Боже, лечение в Германии? В Берлине? Почему Ты Не сказала Мне Разве я бы не помогла, разве не участвовала бы в сборах средств, не подключила бы своих знакомых, не договорилась бы с тетей в Германии? Разве я похожа на бесчеловечную суку, которая после десяти лет дружбы (которая впоследствии переросла для меня в любовь) готова бросить тебя в столь важный момент?! Ты улетела. Твоя семья провожала тебя большой ликующей толпой вместе с Антоном и матерью на рейс до Берлина. Я стояла в стороне: огромный папоротник в зале ожиданий закрывал меня от ненужных взглядов. На мне — солнцезащитные очки, чтобы скрыть неправильные слезы — я чувствую, что ты не вернешься. Я не праздную, не радуюсь. Я умираю вместе с тобой, пока ты долетаешь до крутой европейской клиники, забираешься в новую уютную больничную кровать, пока мать ласково целует тебя в лоб, пока парень кормит тебя с ложечки. Пока обида разъедает меня вновь, потому что мои слова поддержки и желание быть рядом в трудный момент были проигнорированы простым и таким естественным «еще увидимся». Не стоит беспокоиться, думала я. Надо думать оптимистичнее, пылала во мне надежда. Но чем ближе становилась середина лета, тем мрачнее становились прогнозы врачей и тем сильнее веселела ты. Ты знала к чему все идет. Но ты мне не позвонила. Все осталось прежним, кроме тебя. Ты оказалась за гранью моей реальности — потусторонний мир. И вот я плачу без тебя. Заплетать косички мне больше некому. У моря я тоже хожу одна. Ты ушла, но в моем сердце сейчас — покой и умиротворение. А на фото ты все еще живая и теплая. Моя бабочка