Maturation

      Современный мир все так же закономерен и системен, в нем удачно плыть по течению и слыть серой массой, переливаясь из одной части безжалостного и равнодушного потока в другой в час-пик: и горе той псине, затерявшейся внутри и случайно наступившей себе на носок ботинка, купленного три года назад «на вырост». У современного мира много перспектив и амбиций, но их нет у основополагающей части; Хаясаку, такого же типичного члена современного мира, это точно так же не волнует. Он обычный трутень, работающий во славу какой-то королеве, которую он в жизнь не видел: из пригорода, перегоревший к 20 годам склонить всю столичную элиту перед его недопонятым гением, получивший среднее образование фармацевта и держащий за спиной пять лет работы в забегаловке «У дома». Невзрачный, обезличенный трудяга, всегда встающий в 8 утра, всегда сидящий на крайнем сиденье в метро, всегда пышащий мятным перегаром в лоб идущего впереди планктона, пока добирается до типичного для мегаполиса бизнес-центра, всегда забивающийся в угол, когда в лифт заходит кто-то из отдела повыше, всегда возращающийся домой к 11 вечера по тому же маршруту. Он всегда в поношенном на два размера больше костюме, у которого секутся нитки и на рукавах которого постоянно появляются катышки, с очками-прямоугольниками на носу, которые уже давно не тех диоптрий, которых требуют постоянно напряженные глаза. Он — самый обычный трудяга, которых не пересчесть в современном мире.       Для Хаясаки обычное дело вытряхивать из «живых контейнеров» очередные порции героина и кокаина, которые они выкашливают вместе с желчью из своего желудка; чаще всего он, играя роль их всегда занятого хирурга, вытряхивает их из обдолбанного трупа, во внутренностях которого разорвался пакет, но иногда в хорошие дни он даже встречает счастливчиков. Чаще всего это — исхудавшие, костлявые подростки не старше двадцати, и Хаясаку нередко берет прохладная мысль, что и он мог бы неудачно оказаться на их месте. В такие секунды он тут же прочищает свой желудок и пьет много воды.       Он по-настоящему не понимает всей сути мафиозной сети, маскирующейся под фармацевтическую компанию с незамысловатым названием АСУ-НАРО, не понимает полноты ее власти: их крышует правительство и внутренние органы или же они их? Якудза не что-то сюррелистичное в жестоких коррумпированных японских реалиях, и Хаясака, далекий от общих понятий и всех деталей, мало в чем из этого сведущ. Он и не пытается понять, плывет по течению и равнодушно радуется, что сегодня не попал под горячую руку неведомого Властителя или его свиты. Это такая естественная реакция любого живого существа — радоваться тому, что жив. Хаясака правда напоминает сам себе какое-то стадное, лишенное самосознания животное. Но стадность не порок, не слабость и не повод для угнетения, это первый шаг к выживанию в процессе эволюции, передачи своих генов, доказательстве своей значимости для того, что позиционирует себя как «мир». Хаясака простодушно верит в нормальность своей жизни, когда ему в ноги грохается очередной человек, не перетерпевший новых эксперементальных разработок с этажа генной инженерии и биотехнологий (он даже сардонически помечает очередной такой объект «in vitro».) И обобщая всю его реальность до крайней точки горизонта, его окружение действительно ужасно архитипично: безликие руководители, серые товарищи, сменяющие его в ночные смены в его подсобке, где он перебирает препараты, в большей части даже легализированные Интерполом, такие же серые посетители. Эта монохромная картина его рутины ни капли его не пугает, даже как-то расслабляет и притупляет; Хаясака и его жизнь ужасно типичны для современного мира.       Поэтому появление этого… хм… объекта на своей территории Хаясаку немного озадачивает. Не пугает — это все-таки ребенок, опуская ряд уточнений, — немного заинтересовывает, так как чуть-чуть пошатывает шхуну, разрубая его привычное штильное море повседневности. Ребенок — это новый объект, воодушевивший верхушки АСУ-НАРО в какой-то фантастической, почти религиозной идее; верхушки ужасно экстравагантны и поспешны во многих выводах, поэтому Хаясака уверен, что ребенок не продержится и месяца, он даже испытывает что-то сродни жалости к нему. Что-то настолько яркое всегда появляется и исчезает неожиданно, не предупреждая и не прощаясь. Поэтому он почти наслаждается его обществом, так как ребенок реально… интересный, эрудированный и сообразительный на границе с гениальностью (Хаясака мнителен в той степени, что изучает йельские документы и лекции по аутизму, чтобы перестать искать всему оправдания). Он активный, безостановочный и очень запальный: разве что не видящий граней, оттого не раз Хаясаку смущавший.       В моменты бурной деятельности и попыток окончательно разнести всю его подсобку, когда он ковырялся в стеллажах сгрызенными ногтями и рассказывал что-то андрогенный дефицит в женском организме, Хаясаке ужасно хотелось иметь при себе какой-то фантастический МРТ-аппарат будущего, который бы смог сделать снимок-здесь-и-сейчас активности его головного мозга: и увидеть с какой бешеной скоростью носится спинномозговая жидкость по superior saggital sinus. А может он увидел бы противоположное: мертвый застой, при котором активность сохраняется максимальная с учетом минимальных энергетических затрат, как это работает у всех больных РАС. Его кодовое имя 486f70650a, но Хаясаке так сложно сравнить его с любыми другими объектами группы предзапуска «Эксперимента Аида», о котором ему удавалось слышать в силу своей «квалифицированности», «компетентности» и «незаменимости» как «поверенному лицу», что Хаясака внутри себя звал его просто Ребенком. Он старался не зацикливаться на нем, не вглядываться сильно в облик, чтобы не держать в голове, когда через неделю Ребенок перестанет периодически посещать его; он был лишь статичным персонажем, созерцателем и худшей ипостасей Наблюдателя в юнговском эксперименте, поэтому Хаясака просто наслаждался временем, которое у них было. Это правда было легко — наслаждаться обществом Ребенка, которому жить-то не жить, который подорвется если не на его глазах, то где-то в здании, которого вывернет наружу рисовой кашей и огромным объемом жидкости, которую он потребляет, у которого выпучатся глаза, пожелтеют белки, впадут щеки и кадык. Хаясака видел это дюжины раз, поэтому и научился наслаждаться подачками и мелочами. Рутина развивает терпеливость и терпимость.       Поэтому к третьему месяцу его периодических визитов Хаясака начинает постепенно присматриваться к Ребенку. Затравленно, мнительно, недоверчиво, как будто на самозванца, нацепившего на себя оболочку почти-гения с дефицитом железа, сахара и белка соответственно. У самозванца заурядная внешность заурядного подростка пятнадцати лет: квадратное, чуть плоское лицо с большим лбом и крохотным носом-пуговицей, маленький рот, из-за чего он постоянно затихает в процессе разговора, потому что устает говорить, волнистые темно-русые волосы до плеч, небольшие глаза непонятного темного цвета. Фигурой нескладный дылда с длинными ногами, широкими плечами и тощими пальцами и предплечьями. Всегда в мешковатой одежде и тусклой скукой в черных глазах с всегда критически суженными зрачками. Хаясаке видится, что на их дне крошится стекло его витрин с селекционным стрихнос-кураре, которые пропали у него одним днем неведомым образом: чернота эта анксиолитическая, нездоровая и ни капли не поэтическая. Хаясаке вспоминаются глаза дохлой рыбы на рынке, с заплывшими зрачками и такие мутные, что не разглядеть ни своего отражения, ни жизни в них. Становится ясно, что это не обычный ребенок, и Хаясака даже пророчит АСУ-НАРО успех с объектом 486f70650a; его почему-то тут же одолевает чувство, будто с формированием этой дерзкой мысли на него воззрились сторонние, олимпийские Боги с лупами и фотомашинкой с тысячью кадров в секунду. С появлением этого ребенка и… хм… продолжением его пребывания рядом Хаясака почему-то чувствует себя лабораторной крысой, частью эксперимента, который проводят над этим объектом. Но Хаясака быстро одергивает себя, разгоянет чересчур зазнавшиеся мысли; гениальность одного индвидуума всенепременно оказывает влияние на любого другого находящегося вблизи, как сверхмассивная черная дыра создает огромных размеров гравитацию и искажает время-пространство вокруг себя. И Хаясака последним в своей жизни хочет сгореть в аккреционном диске этой «надежды АСУ-НАРО». Но как и любой другой смертный и обычный человек Хаясака склонен к праздности; и Хаясака искренне заинтересован в этом Ребенке, пусть и никогда никому об этом не признается.       Поэтому разговор, ожидавший его в будущем, Хаясаку почти не удивляет. Эти типичные разговоры сына с отцом как будто вырванные прямиком из подростковых сериалов или сборника анекдотов: что такое секс, почему мне не нравятся девочки, а лучший друг привлекает куда больше, зачем люди клюются ртами в фильмах, если это ужасно не гигиенично? Если бы Ребенок спросил его о чем-то подобном, Хаясака вряд ли бы нашелся что ответить: во-первых, Ребенок выглядит настолько андрогинно, что Хаясака правда не уверен насчет его половой принадлежности, поэтому вряд ли бы смог подобрать правильных слов, а во-вторых, Ребенка, кажется, такие вопросы особо и не интересуют.       Вместо подобной чепухи Ребенок спрашивает у него:       — Ты знаешь, что к началу «Эксперимента Аида» тебя убьют?       Хаясака знает, ну, подозревает, поэтому просто ждет у Ребенка разъяснений. Ребенок смотрит на него почти не обиженно, как на домашнюю шиншиллу, на высокий интеллект которой никогда не шли ставки, немного снисходительно, но все так же пусто и прозрачно.       — АСУ-НАРО пытаются создать самообучающиеся ИИ в кратчайшие сроки, чтобы провести жеребьевку на роль будущего главы якудза без кровопролитий в условиях… хм… Королевской битвы типа. Слышал что-то про технологию мемристоров?       Хаясака слышал только лицензионную информацию 200Х-х годов, публиковавшуюся в журналах типа Science (ладно, Хаясака должен признать, что это был лишь минутный фарс его обостренного бессонного желания саморазвиваться) и распространившуюся среди СМИ-агитаторов, так что фактически он ничего и не знает.       — Фактически это микро-мозг, который фиксирует информацию в процессе своего обучения и развивается собственными усилиями в диапазоне подводимого тока. Очень прогрессивная и популярная технология, скажу тебе, пусть и не панацея. А АСУ-НАРО те еще фанатики, — Ребенок так сардонически усмехнулся, что Хаясаке почти что показалось, что их политику он поддерживает не в меньшей степени. — Все тлеют надежды создания ИИ, который бы отразил все жизненно важные структуры личности и «догнал» по работе аппарат живого человека, но на деле просто работают себе в убыток. Дефицит ресурса: знаешь ли, как много энергии потребляют современные кремниевые наночипы? По самым оптимальным расчетам АСУ-НАРО следует позиционироваться не как скромная фирма фармацевтики, а минимум как чеболь ядерного сектора. Поэтому рано или поздно руководство придет к неутешительным выводам о бессполезности своего продукта и начнет в экстренном порядке искать альтернативы. Введут типичную структурированную информацию в первичные машины, получат неясные выводы да и начнут экстренно забивать дыры в просчетах. И переубивают половину участников перед стартом.       Хаясака не прокомментировал ремарку «участники» в его словах, и так не до конца улавливая суть. Разве что и своя смерть не сильно его волновала, так как было ясно еще с первого дня работы здесь, что живым его вряд ли выпустят отсюда. Попадающий в оборот закулисья человеческой жизни там и остается, даже если делает успехи в избавлении от него: скрывается в пригородах, заграницах, постоянно переживая о возвращении к прошлой жизни. Свои шрамы якудза оставляют на каждом, даже таком планктоне как Хаясака.       Хотя не то чтобы Хаясака понимал его мотиваций. При всех знаниях подноготной и даже перспектив не желать изменений, не бежать со всех ног из стальных тисков манипуляций и принуждений: Ребенку, с его гениальными мозгами, удалось бы то с небывалой легкостью. Хаясака разве что подозревает, что Ребенку самому нравится эта мафиозная коллизия или то, какие излишки из нее он получает. Как если бы Ребенок сам позволял рукодству пользоваться собой в обмен на допуск к запретным материалам и тем… механизмам, которые АСУ-НАРО могли предоставить. Хаясака не бредил какими-то инопланетным разработками, ему и примера Таскиги и Нанкина хватало сполна, чтобы увериться, что в этих условиях заинтересованные лица могли получить очень многое. Хаясака старался себя уверить, что ни капли не пытается понять его, гения-надежду, которого правильней было бы назвать умалишенным социопатом. Было куда легче наблюдать со стороны, как если бы он вернулся на первый курс колледжа, когда следил за циклом развития зеленой бактерии в чашке Петри: и этот ребенок правда взрослел на его глазах.       Правда была в том, что 486f70650a все еще был ребенком, даже если, ну, гениальным.       Хаясака не часто делал ему внутривенные инъекции и лишь почти недовольно хмурил брови, когда снова видел, как закупоривается очередная вена; может, по этой причине Хаясака выработал у себя привычку покупать по плитке молочного шоколада каждым утром и выкладывать ее на своем рабочем столе. Он не знал более простых методов (зародыши гордости от своей профессии разъяренно трещали внутри него, почти отплевываясь от того, что он пришел к пользованию плацебо) антикоагулянтной терапии без использования препаратов прямого и непрямого воздействия. Хаясака был фармацевтом, оттого ясно представлял, к чему может привести периодическое употребление ацетилсалициловой кислоты или гепарина при почти полностью подорванном иммунитете и производстве белка: он правда не хотел, чтобы его нередкий посетитель свалился ему в ноги от внутренних кровотечений. У него не было на руках всей медкарты объекта 486f70650a, лишь назначенные дозы того или иного препарата (преимущественно — фермента PCSK9 да ряда витаминов). Хаясака не был рискованным человеком, чтобы поручаться за его сохранность своими вольными действиями и постановлением диагноза: он был лишь фармацевтом, призраком заползающим к себе в подсобку и выползающим уже с крохотной баночкой или белой коробочкой лекарства на рецепте. Но что-то от человека в призраке-Хаясаке было, и Ребенку то, кажется, немало льстило, потому что на шоколад он бросался оголодавшей гиеной. В такие секунды Ребенок даже напоминал ему кого-то до невозможности простого, кому невтерпеж хочется глюкозы.       Вообще у Ребенка был ряд нелепых особенностей и милых привычек. Он всегда приходил к нему рано утром, как только Хаясака разгрузился и опустился на раскладной стул, начиная проверять статус поставок и новых пополнений. Статисты были очень важны якудза, где не знаешь, за каждую банку гербицидов и дефолиантов типа Агента Орандж могут отвалить под три ляма, учет велся строжайший. Ребенок приходил спустя две-три минуты, как Хаясака заполнит первый бланк поставок, и вваливался в подсобку, как к себе домой. Начинал трещать обо всем подряд, жестикулировать, делиться какими-то своими исследованиями (Хаясака не совсем понимал, что он подразумевал под ними, но слушал про выводы и гипотезы вполуха) и уходил спустя минут десять, чтобы появиться как по часам ровно в 16:02 у него на пороге, забрать ежедневную порцию витаминов, повторить тираду и уйти. Иногда Ребенок приходил еще несколько раз в течение дня, но Хаясака не всегда заставал его, и ему с горой хватало и этих визитов. Ребенок много рассказывал про нейропсихологию и машинное обучение, пусть и часто с пренебрежением и явным неодобрением: рассказывал, как хотел бы изучить свой собственный мозг и его механизм работы; и Хаясака почему-то был уверен, что он ни в коем случае не откажется от трепанации, если ему хватит физических возможностей изучать свой же мозг в таких условиях. Эта мысль не пугала Хаясаку, даже разнеживала чуть-чуть, как если бы он был способен предсказывать действия своего ребенка, чтобы вовремя подхватить его за шкирку и отчитать. Хаясаке просто доставляло легкое удовольствие слушать его болтовню, которая все равно превращалась в голове в статичный шум и теряла смысл. Ребенок вошел в привычку, в обстановку.       Поэтому когда объект 486f70650a решил назваться, Хаясака был горд за него, как за своего ребенка, поступившего в колледж. Он был как родитель, который искренне и всенепременно его поддерживает, пусть и не в состоянии оплатить учебу, купить квартиру поближе к центру города или открыть депозитный счет. Он решил звать себя Соу Хиери, и Хаясака полностью одобрил его выбор. Это странное, но очень хорошее говорящее имя казалось Хиери вполне подходящим.       — Хаясака! Зови меня Соу Хиери! Соу Хиери! Хиери! Хи-е-ри! Понял, ладно? — Хиери последовательно загнул пальцы на каждом слоге и проследил, чтобы Хаясака методично повторил каждый из них. Он не был против, но все-таки задумывался, будет ли как-то начальство реагировать на такие импульсивные решения их изучаемого объекта. Из досье, отосланного на почту еще вначале его работы на АСУ-НАРО, Хаясака вычитал и про исследовательские работы, к которым был причастен Хиери, и про самих «людей» с них. Было принято поддерживать ничуть не стойкие декорации Шоу Трумана в общении с такими индивидуумами (не то чтобы Хаясака встречал кого-то еще кроме Хиери, разве что слышал через третьих лиц про ту самую Сару), но Хиери никогда особо не волновали ни гоноративы, ни субординация в общем, ни нормы поведения, ни имена в частности. Он был далек от человеческого быта в равной степени, как Хаясака был далек от идей создания саморазвивающихся ИИ на суперкомпьютерах да того проекта «Эксперимент Аида», о котором Хиери трындел время от времени. Хаясака только надеялся, что если Хиери окажется под запретом называться так, то его самого не свяжут с инициатором этой дерзкой вольности и не четвертуют посреди главного офиса в пример будущим трутням его фармацевтический конуры. Хаясака даже смиренно проверял почту каждые два часа в ожидании сообщения от руководства, ожидающего его в кабинете у управляющего: он даже мечтательно представлял, как ему разрешат выбрать себе какой-то невероятно роскошный обед в последний путь; Хаясака тогда бы впервые попробовал устриц. Но сообщение не приходило, и Хиери не отказывался от своего имени и почти даже про него не говорил, как и любой нормальный человек, для которого имя естественно по праву рождения. Поэтому в один визит Хаясака все-таки спросил то, что от него хотели.       — Хиери, а почему все-таки именно это имя?       — Фух, я думал ты никогда не спросишь! В своей скучной мнительности совсем тучным стал, одутловатость какая-то появилась. Ты случаем не насел на соджу? — Хиери быстро перескочил с темы, проглотив последние звуки слова «синхронизация», и Хаясака припомнил, что он говорил что-то про аппроксимацию функций и горизонта вероятностей с целью создания современного ИИ на основе понижения свободы действий и зависимости от конкретных примитивных реакций (Хаясака научился заучивать какие-то фразы тупо текстом, даже если не особо понимал смысл). Хиери в последнее время перестал распыляться между несколькими темами одновременно и держался за эту конкретную, как будто наконец нашедший отмычку к какой-то неразрешимой проблеме. Хаясака услужливо проигноривал его же ремарку и терпеливо ждал. На соджу в последнее время он и правда налег от стресса.       — «Хиери» — это сочетание двух кандзи. «Солнце» и «гармония». А «Соу» — анаграмма слова «ложь». Это звучит красиво и незамысловато. А, и еще! Я хотел назваться сначала «Шин Тсукими», но подумал, что хочу, чтобы мы с ним все-таки отличались. Было бы нечестно просто украсть его личность, даже если мне он очень нравится.       Хаясака не знал, кто такой Шин Тсукими, и почему-то надеялся, чтобы Шин Тсукими никогда не знал Соу Хиери.       — У тебя появился друг, Хиери?       — Друг? Ну, наверное. Он же мой младший брат.       Хаясака никогда не знал, что у Хиери есть сиблинг. Ему никогда и не рассказывали, у него их и быть не могло. Или по крайней мере родственной привязанности Хиери точно испытывать не мог, то было базисом его функционала: Хаясака не владел терминами, но знал, что родственные привязанности и «проявления любви» были атрофированы и переведены в состояние психоза, рефлекс блокировки сознания. Хаясака слышал, как Хиери рассказывал ему про это. Мусорные ДНК были искусственно очищены, ряд ферментов, рефлексов и особенностей, лишь отягощающих работу тела, были редуцированы или вовсе удалены из его организма; этой практикой и занимались АСУ-НАРО, подыскивая детей с подходящими результатами МРТ и дрессируя их по отработанной считалочке с одной единственной целью: расширения возможностей человеческого мозга. Хиери рассказывал ему, что АСУ-НАРО никогда не создадут идеальных саморазвивающихся ИИ хотя бы потому, что не смогут создать им «мозг», постичь который своим же «мозгом» просто-напросто неспособны. Для простоты Хаясака объяснял себе происходящее как языковой барьер между идеей и ее воплощением; не было в передовом научном сообществе еще языка, который бы описал другого человека, развивающегося так же легко и способно, как и все люди вокруг. Поэтому АСУ-НАРО искали «не-человека» с «не-мозгом», ведущим себя «по-человечески» и способного создать другого «человека»; и если кто и мог бы спасти шхуну фанатиков АСУ-НАРО от встречи с Атлантидой, то, Хаясака был уверен как никогда, Хиери был последней личностью, за которую АСУ-НАРО должны были цепляться. У Хаясаки была остро развита интуиция, и она ему подсказывала, что Хиери ни в коем случае не стал бы обычным человеком, даже его подобием: даже в симуляции или другой вселенной, где он и этот некто Шин Тсукими были кровными братьями, Хиери бы все равно был не обычным человеком, почти зверем, ожидать от которого образец типичного человека было бы крайне глупо. Он был бы темой ряда крипипаст и находок для любителей мяса и абнормальности, отрицания социума и установленных норм поведения, может, каким-нибудь страшным мясником-ученым. Ну уж точно не обычным человеком, которого от него всё ждали АСУ-НАРО.       Хаясака предсказывал некому Шину Тсукими несладкую жизнь и почти жалел его. Один лишь факт, что Хиери знает, как его зовут, и Хиери помимо прочего им интересуется, уже был достаточным, чтобы жалеть его.       Но Хаясаку, если честно, больше радовало то, что Хиери наконец-то растет. Хиери даже, может, впервые влюбляется. Это же такое волнительное и значимое событие в жизни.       Хиери больше не делился никакой информацией о Шине Тсукими, либо жадничал счастливыми эмоциями, либо все равно не придавал любви важности: Хаясака даже забывался почти и продолжал жить в том же ритме, пока одним днем не пересекся на одном из сезонных корпоративов с Гашу Сато. Это был усатый взрослый мужчина, живущий своей работой и только ей. Он был из разряда людей, с которыми не поговорить ни о политике, ни о спорте, ни о женщинах, а только о специальности, которой он занимается. К тому же, он был местной знаменитостью — первым человеком из АСУ-НАРО, создавшим реальный ИИ и сумевшим его запустить; сам Сато, кажется, о своей славе и не слышал вовсе, поэтому внушал доверие. И как-то сложилось, что Хаясака, далекий от робототехники, генной инженерии и машинного обучения, сам того не понимая, присосался к Сато, когда тот затарахтел себе под нос про разрабываемую им программу. Он-то и рассказывал больше самому себе, под нос, но Хаясака слушал и старался разобраться в деталях, в терминах, в словах вообще. ИИ Сато был машиной, не списанной с реальных людей, а обладающей отдельной личностью и качествами: «инстинктами», вписанными в программу. Он даже придумал ему имя «Рио Рейнджер» и так гордился своим детищем, так расхваливал, что Хаясака, ни в век Рио Рейнджера не видевший, почему-то искренне за Сато радовался. Он, наверное, чувствовал себя настоящим отцом, раз сумел воспитать его самостоятельно, с самих пеленок. И как же удивился Хаясака на следующий день, когда Хиери, лишь услышав что-то о проекте Сато и его славе, начал отплевываться и так оскорбленно и преданно на него смотреть, как будто Хаясака — натуральнейший Иуда, не меньше.       — Рио Рейнджер — это кусок металла, кремниевый чип без мозгов. Пустышка! А этот Гашу — туполобый идиот, вообще ничего про человеческую психологию не слышавший. Вот именно такие кадры АСУ-НАРО и погубят. Пытается железяку запихнуть в органическое существо и заставить прыгать-бегать среди людей. Он — прямой пример дилетанта, который вообще ни капли не любит свою работу! А АСУ-НАРО, так вокруг него бегающие, ничем и не лучше него, мерзость.       Хаясака правда не мог понять, почему Хиери считал, что этот милейший, пусть и отчасти нелюдимый, закрытый человек не любил свою работу. Он ей горел не меньше начальства АСУ-НАРО, не меньше Хиери в своих рассуждениях о человеке.       — Он вообще людей не любит, ни капли. Готов поспорить, он бы всех здесь на роботов своих заменил и был бы счастлив. Фетишист проклятый…       Хиери натурально отмахнулся от него, обиженно отвернувшись от Хаясаки. В тот день Хиери много молчал и думал, сидя у него в коморке, высчитывал что-то, а по окончанию свободного времени почти молча встал и только кинул ему спиной.       — Почитай про мозг Больцмана. Вот что ждет Рио Рейнджера, если его по проекту Эксперимента пустят. Если он будет человеком, то никаким Рейнджером он не останется. Будет только какой-нибудь Лайзер. Или того хуже Сато.       С того дня Хаясака был убежден, что Гашу Сато был бы очень плохим отцом. Будь они в другой реальности, Рио Рейнджер был бы очень обиженным сложным ребенком, которого точно недолюбили; Хаясака не хотел бы той же судьбы Хиери. Но Хиери учился испытывать ревность и чувство собственничества — вот, что было важно.       Когда периодические ежедневные визиты прекратились, Хаясака насторожился. Он не спешил себя обманывать фрейдовской гипотезой о необходимости конфликта между детьми и родителями для сепарации, не спешил и смиряться, что объект, упорно пожелавший называться Соу Хиери, все-таки подвел организацию и взорвался где-то в северной части здания на руках у тестировщиков от избытка холестерина или висмута в организме. Хиери казался слишком сложной и комплексной фигурой, чтобы закончить свою жизнь так просто как скот или сам Хаясака. Он был кем-то типа антагониста, окутанного завесой тайны, о котором главному герою шепчутся с первого появления, к которому готовят с первой страницы. Умереть, не совершив какой-то технологический прорыв, такой убогой смертью Хиери не мог, Хаясаке даже уверять себя в этом не нужно было. Поэтому он терпливо ждал его возвращения, восстановления привычного порядка его серых монохромных будней, где Хиери был таким же белым шумом, никак не умаляющим ничтожности Хаясаки во всей структуре современного мира. Он был частью пейзажа, а не центральной фигурой на фоне; это был еще один парадокс, с которым Хаясака без лишних мозговых штурмов вполне лояльно смирился.       Но Хиери не появлялся уже две недели, и Хаясака, от пробирающей скуки, погрузился в изучение идей, которыми так потчевал его Хиери до этого. И до абсурда простым же языком, оказывается, делился с ним Хиери полученными знаниями, даже до невозможности свежими, чуть ли не опубликованными два месяца назад или раньше: Хаясака, и так далекий от языка математики, ужасался с каждой попыткой вникнуть в суть. Он не делал это с какой-то перспективной целью, вряд ли бы ему хватило на это амбиций и характера, он даже не рассматривал это как увлечение (кто в здравом уме будет на досуге зачитываться методичными справками с установок Хаббл, если ему за это не платят бешеные бабки?), скорее лекарство от скуки. Было легче ничего не понимать из написанного или понимать в одну секунду и забывать на следующую, но это ощущение белого шума в ушах и попыток хотя бы зазубрить написанное казалось естественным и приевшимся; оно было похоже на Хиери. Хаясака даже успел пересечься с Гашу Сато, переговорить о том, о сем; с банкой пива в руках Хаясака почему-то почувствовал себя ужаснейшим предателем, когда снова остался на ланч с этим мужчиной и был вынужден выслушивать про Рио Рейнджера: его даже почти проело раздражение, когда Сато заговорил про «человеческий ресурс», заложенный в его создание. «Идеал машинного обучения, опережающий даже специалистов из MIT и выпусников Лиги Плюща». Хаясака не был специалистом-инженером, поэтому Сато удачно пользовался возможностью заговаривать ему зубы и не ожидать в ответ никакой полемики, подкармливая разве что свое эго; Хаясака и не спорил с ним, у него и не было никаких карт, чтобы покрыть аргументы Сато, да и у Хаясаки вряд ли бы хватило силы воли вмешаться в дела «повыше». Он был трутнем, трутнем и оставался несмотря ни на что. Разве что за зубами держал недовольство и несогласие. Так он и дошел до Мозга Больцмана. Вспомнились первый курс медицинского, когда ему активно объясняли экономику и высшую математику. Аппроксимация, лимиты, сложные интегралы: некрасивые, ни во что не складывающиеся графики и формулы, до которых ему не было никакого дела. Засиживаясь до двух часов ночи, когда все-таки удавалось вернуться с работы и уделить клочок досуга копошению во всем этом, Хаясака выписывал найденную информацию на листки из-под ксерокса: так и сложилось понимание.       То, про что рассказывал Хиери, был гипотетический эксперимент. Он формируется на основе допущения, что любое событие, способное произойти с лимитированной вероятностью стремящейся к бесконечности, т.е. в человеческих масштабах — «невозможное», гарантировано. Мозг Больцмана — это появление на наносекунду во вселенной саморазвивающегося, способного осознать свое существование мозга с памятью о событиях, которых мозг никогда не проживал. Эксперимент нередко встречается в диспутах об эволюции вселенной после Большого взрыва, стуктуре реликтового поля и космической сети. Мозг Больцмана представлял собой объект, обредший самосознание за пределами «разумности», заложенной в человеке дарвинской эволюцией. Фактически идеальный суперкомпьютер, который так хотели создать АСУ-НАРО в своих лабороториях, и Хаясака почему-то содрогнулся, когда снова вспомнил о Рио Рейнджере и его уготовленной судьбе. Хаясака не знал тому научных обоснований, но интуиция гнала его к дерзкой и абсурдной мысли дилетанта, что Рейнджер, получивший самосознание, самоуничтожился бы в ту же секунду. Сознание, сознающее само себя своими же рецепторами и иммитацией нейронов, синапсов, спинномозговой жидкости и всех прочих компонентов, слохнулось бы в ту же секунду, не способное представить себя за пределами «себя»: поэтому-то одно лишь машинное обучение не могло создать самосознание, поэтому-то Рио Рейнджер, работающий по заданному алгоритму, просто не был способен вписаться в фантастические рамки, которые очерчивали АСУ-НАРО. Машина всегда будет машиной, как бы ни уверять ее в обратном, и ее целостность останется механической и не столько из-за пониженной эмпатии или общих положительных чувств, сколько из-за ее железного состава и природы. Век кремниевых чипов прошел, как и прошел век славы Рио Рейнджера — вершины современных технологий по созданию и развитию искусственных интеллектов. Хаясаку эта мысль не испугала, она была лишь мыслью, и никто в мире не мог его привлечь к ответственности за нее.       Так продолжалось с два месяца. Хаясака правда верил, что переживает потерю (это было чересчур громкое слово для ребенка, который не имел серьезной ценности в его жизни) вполне сносно и легко. Он был все таким же пунктуальным и скрупулезным фармацевтом, копающимся в своих ампулах, капсулах и инъекциях как сороконожка, никто из его «посетителей» не имел к нему никаких претензий, коллеги так же как и всегда сменяли его со смены на смену, и никто не видел никаких изменений в его поведении. Хаясака как Хаясака — такой же нервный, мнительный и постоянно чего-то старашащийся сарариман, вздрагивающий от любого громкого звука. Лишь когда он выплыл из своего тяжелого и гадкого сна посреди рабочего дня и захлопал воспаленными, заплывшими бельмом глазами, а коллега с ночной смены сувал ему под нос нашатырь, — Хаясака заподозрил что-то неладное. Депривация сна, провалы в памяти, бессвязность и непонимание речи, постоянное нераспознавание реальности и сна: у Хаясаки начался натуральнейший психоз. Так и до диссоциативной фуги было недалеко, и коллега (у него было совершенно серое, смазанное лицо, но от него всегда пахло мятой) шутил, что в следующий раз будет снимать его с крыши. Коллега с мятным запахом шутил, а вот Хаясака нередко просыпался, поднимаясь куда-то на лифте. Его будили требования скана карты или заваливающиеся в кабину неравнодушные воротнички, и Хаясака, извиняясь, спускался к себе на этаж и судорожно сверялся со временем и даже датой, надеясь, что от периодичности опозданий на него не пожалуется какая-нибудь крыса. Но он не чувствовал слабости, это было поразительно, как самобытно он выполнял свои рутинные обязанности, действуя чуть ли не на автопилоте, и так же легко проваливался в сон, стоит только прикрыть глаза. Сны эти были тревожными, монохромными, спешащими куда-то — так похожими на реальность, что Хаясака правда не отличал их друг от друга и жил в одном мгновении: бежать, бежать, бежать. Хаясака редко помнил свою дорогу до дома, он, казалось, осел в компании, и стал одним из тех муравьев, постоянно поднимающихся и спускающихся по закоулкам лабиринта. Он не знал, куда он постоянно бежал, куда его тянуло: наружу ли, на свободу ли, к Хиери ли.       Порочный круг Данте закончился, когда на пороге его подсобки ровно в 16:02, появился человек, которого ни в коем случае не могли звать Соу Хиери. Это был кто угодно, но точно не он. С ядреными зелеными волосами, с огромными кислотно-зелеными глазами, ужасно опухшими и воспаленными, с улыбкой, утягивающей его лицо от уха до уха, в черном пафосном костюме и начищенных ботинках. На шее болтался удавка-галстук красного режущего глаза цвета. Это точно был не Соу Хиери, попросту не мог быть: хоть некто Шин Тсукими, хоть объект 486f70650a, хоть Al 333, неважно. Соу Хиери этот самозванец точно быть не мог. Хаясака не верил в эту мысль совсем, лишь его желеобразный мозг медленно сознавал произошедшее, и он не сказал ни слова, пока копался на полках в поисках заказанных препаратов. У него не было никакого желания общаться с этим не-Соу Хиери, и за этот день и за следующий они не обменялись ни единой фразой: самозванец так же механически приходил в никем не озвученное время и молча сидел за столом, улыбаясь ненастоящей улыбкой и смотря в никуда. В его неживых глазах не было ни блеска, ни искры, ни мути. Это было одно лишь цветное стекло, которое спустило Хаясаку с небес на землю: он никогда этого человека и не понимал вовсе. Тяжелый груз ответственности свалился с его плеч.       Хиери вернулся в привычный ритм жизни Хаясаки так же естественно, как и начали проходить его мигрени, восстанавливался режим сна, давление не скакало с 90 до 160. Хаясака собирался проводить ежеполугодичный анализ крови и только чуть опасался, что гемоглобин будет критический из-за недавнего стресса и на него будет обращено чересчур много внимания на преближающемся саммите. У него до сих не имелось полной медкарты Хиери, до него доходила лишь специализированная информация, но и ее хватало, чтобы подозревать не самые стабильные составляющие. У него был ужасно ослабевший иммунитет и лимфа-система, это было заметно по серой коже и корням волос, которые даже кислотной зеленой краской невозможно было скрыть.       Но сама производительность и метаболизм организма Хиери пугали Хаясаку до вещественного ужаса. Когда он снова вводил ему внутривенные инъекции через бедра, Хаясака мысленно отсчитывал период действия наркотика и визуализировал происходящее в сосудах как в каком-то тарантиновском кино: и опасливо пережимал в том месте запястье, где уже давным давно должна была образоваться сухая гангрена или хотя бы следы деформации и естественной ампутации, такие тоненькие кожаные линии, означавшие отмирание конечности. С каждым прожитым днем Хиери казался еще большим сверхчеловеком: точнее не-человеком.       — Хаясака, а ты любишь кленовый сироп? — спросил его как-то Хиери, пока Хаясака снова заполнял анкеты прихода и ухода товара. Вопрос был неожиданным и на голодный желудок, но, честно признаться, он никогда особо не любил сладкие блины.       — Хм, нет? А вот Шину нравится… — Хиери призадумался, закусил губу. Какая-то идея запестрела в его глазах. У него всегда что-то проскальзывало во взгляде, когда он думал об этом неком Шине Тсукими. Он, кажется, был его братом или типа того. — Кленовый сироп, кленовый сироп… Мейпл, Мейпл, Мейпл. Звучит аппетитно, я хочу попробовать.       Хиери бормотал себе под нос, и Хаясака мелочно подумал, разрешают ли шишки АСУ-НАРО бедному шестнадцатилетнему ребенку пить кленовый сироп.       — Ты хочешь попробовать кленовый сироп? Блины с кленовым сиропом?       — Что? Нет, конечно. Я хочу, чтобы кленовый сироп полюбил меня. Тогда у Шина будет еще одна причина быть рядом со мной. Свойство транзитивности! Элементарно!       Что было элементарного в этой апории и абсурде, Хаясака не знал. Но если это касалось Хиери, то он обязательно смог бы влюбить в себя кленовый сироп. Но на всякий случай Хаясака решил купить Хиери блины с кленовым сиропом; Хиери гадко поморщился от приторности, не съев и кусочка.       Но одним обычным непримечательным днем Хаясака наконец узнал, кто такой Шин Тсукими. Это было что-то сродни тайны, о которой он и не спрашивал и не получал ответа, сродни табуированной теме, с которой Хиери нужно было время свыкнуться, примириться, чтобы уже поделиться с Хаясакой. Не то чтобы он был какой-то важной фигурой в его жизни, только ординарным знакомцем, с которым тот убивал свободное время. Хаясака Шунсуке не был основополагающей частью жизни Соу Хиери, а Шин Тсукими был; некто, сформировавший Хиери целое имя, должен был быть какой-то величественной исполинской фигурой в мировой науке или хотя бы в мафиозных сетях, не меньше. Он должен был быть кем-то вроде духовного наставника, зачитывающего Хиери праведные догмы и принципы уклада его жизни, кто-то экстравагантный, непонятный, гениальный. Может, даже неэтичный и лишенный морали: какой-нибудь Тэд Банди все-таки для многих людей тоже авторитет. Хаясака ожидал от этого человека многого и, если быть совсем честным, чуток ему завидовал. Поэтому когда Хиери со светящимися, блестящими от неподдельного восторга и одержимости (эта вязкость в перекатывающихся расширенных зрачках была полна томления и… страсти, но интуиция подсказывала Хаясаке, что эта страсть была далеко не сексуального характера) глазами подскочил к нему и всучил в руки папку, доверху забитую фотографиями, какими-то бумажками и всяким мусором, Хаясака не нашелся что ответить. Он молча пялился на паролоидные фотографии: смазанные и не самого лучшего качества в большей части, сделанные вскользь и исподтишка, и его пробирало странное чувство страха. Мальчишка на фотографиях почти всегда выглядел перепуганным до смерти, он оглядывался на оператора и смотрел иногда чуть в сторону от камеры, как будто выискивая объектив глазами, в его позе всегда было намерение дернуться с места и побежать. Часто он закрывал лицо (залитое слезами или на грани истерики) рукавом своего худи или краем синего ситчатого шарфа, но иногда среди фотографий проскальзывали и те, где мальчишка чувствовал себя вполне спокойно. Эти фотографии были более домашними, сделанными как будто руками близкого друга, и Хаясака даже нашел подтверждение этой внезапной глупой мысли: мальчишка не рыдал и не казался загнанным только когда находился дома или в школе, на приятельской близости от оператора. Подозрение на недовольствие тоже проскальзывали на его лице, но то было скорее смущение, трусость перед камерой; были в общей куче и фотографии, которые вызывали у Хаясаки натуральное опасение, — те, где мальчишка спал или ел или принимал ванну. Более интимные, более личные даже для близкого друга или брата. У Шина Тсукими были бирюзовые, грязнозеленые волосы. И Хаясака никогда в жизни такого не видел, но, кажется, это был его натуральный цвет, пусть это и противоречило вообще любым законам генетики. И, если быть совсем честным, Шин Тсукими не казался какой-то значимой фигурой… хоть где-то: это был типичный тихоня без внутренного стержня, разве что чуть более хилый и хворливый, чем большинство детей, незрелый и еще не сформировавшийся (это был подросток, пубертат всегда знаменит акне и избыточным весом, Хаясаке то прекрасно было известно) и в некотором роде милый. По виду ему было где-то так же пятнадцать-шестнадцать лет, это угадывалось по школьной форме.       Хиери натурально сталкерил этого школьника. Вероятно, дорвался до его окружения или же сам стал его частью, навязался дружить и тусить вместе, даже следил за ним из его же дома как самый настоящий маньяк. Долго и упорно, без всякой посторонней мысли. Выслеживал, ловил в переулках или в час пик в забитом метро (Хаясака прощупал фотографию, где школьник сидел, испуганно опустив голову себе в колени, в кабинке поезда), максимально харассил как мог, тревожил до белой горячки и натуральных панических атак (Хаясака перевернул фотографию, где Шин в панике закрывал перед оператором дверь своего дома).       И этот факт ни капли Хаясаку не тронул, не взбередил его подобия нравственных ценностей и морали. Его не волновал этот мальчишка, Хаясака лишь чуть-чуть сочувствовал ему, радовался, что не он оказался на его месте. в любом случае, они определенно не были братьями, по крайней мере, биологическими. Но Хаясака ни капли не сомневался, что ничего не останавливало Хиери от того, чтобы им стать названными. Не по наслышке Хаясака знал, что такие узы могут оказаться куда более крепкими. И раз Хиери рассказывал ему про него, значит, он уже приблизился к этой цели; от Хаясаки ничего и не требовалось. Как и от этого Шина Тсукими.       Хаясака все так же оставался сторонним созерцательным, статичным, ни на что не влияющим персонажем. Обычным NPC в суматохе повседневности. У него были мысли, которые ему навязывали, у него были обязанности, которые ему декларировали, но все-таки Хаясаке с тем низким уровнем ответственности, которую на него возлагали, удавалось поразмыслить над вещами без чужого вмешательства, самому с собой, ни с кем мыслями не делясь. Он думал всегда стандартно об Эксперименте да Хиери; может, этот Шин Тсукими что-то и взбередил в его сознании, но Хаясака стал все чаще задумываться над природой намерений и интересов Хиери, о чем он думает, к чему стремится. Это были опасные мысли, такие громкие, что привлекали чересчур много внимания, поэтому Хаясака думал о нем лишь когда оставался наедине с собой. Хиери непроизвольно оттягивал его внимание на себя, почти гипнотизировал и отуплял, как и любой человек из АСУ-НАРО: превращал Хаясаку в покладистую куклу, выполняющую заданные функции и не имеющую даже желания пойти против, не способную на это. Хаясака ощущал это волнение и незримое давление на постоянной основе, чувство мелочности и крошечности самого себя в окружающем масштабе было естественным, но Хиери внушал ему правильность такого существования, безопасность и комфорт; его присуствие и его подавление ощущалось как нечто первородное в своей сути. Это был парадокс, который Хаясака понять и не стремился. Он стремился понять Хиери, прикинуть, какие цели он преследует, по каким причинам горит его сердце и что он ищет от партнерства с АСУ-НАРО. Его гений Хаясака чувствовал всегда, он был вещественен и висел в воздухе, но внятных причин сотрудничества и работы с якудза Хаясака не знал. Хиери так уверенно говорил об обреченности Эксперимента, так буднично расписывал их падение и Рагнарек, но казался совершенно согласным на невыигрышные условия. Хаясака был хорош в бизнес-аналитике, мало кто знал об этом, но он очень дотошно и структурно предсказал падение финансовой компании Knight Capital Group в 2012 года, поэтому умел вычленять из каждого сотрудничества и каждого даже единичного, крошечного звоночка вероятность будущих потерь: структура АСУ-НАРО разваливалась по частям, даже ему, планктону-фармацевту было это ясно как день. Пока что кризис не был так заметен на свету, люди зарабатывали свои огромные деньги и продвигались все глубже на рынок идей и биотехнологий, втайне заняв удачное место на нише черного рынка. Была ли эта главная причина? Зависимость Хиери от наркотиков? Вряд ли, синтезировать нужные наркотики можно было спокойно и на дому, если сильно постараться, но острой наркомании в Хиери Хаясака никогда не замечал. Хиери ясно преследовал свои цели, которые плотно скрывались за нездоровой фанатичностью в создании искуственного интеллекта на основе человеческой природы. Он так часто делился своей любовью к человеку, так рьяно и горячо восхищался человеком, что у Хаясаки не оставалось сомнений, что вся суть лежит в ней. Но Хиери и не был безумным ученым, уподобенным Гашу Сато или верхушке АСУ-НАРО, нет; его безумие и страсти лежали за гранью понимания Хаясаки. И дело было совсем не в слепом обожании и восхищении. Хаясака не мог себя остановить, но продолжал думать о Хиери как о больном человеке, патология которого укоренилась так глубоко, что ничто не может ее выкорчевать. Это было привычное благое намерение любого нормального человека — видеть в ком-то отличном от норм поведения и мышления больного; не был Хиери никаким шестнадцатилетним гением и сверхчеловеком, просто чуть более сообразительным и немного жестоким ребенком, которому не удалось правильно социализироваться в нужное время. Все было так просто, чтобы Хаясака спокойно мог дать пробиться хоть одной такой мысли сквозь фасад его нейтральности и непринадлежности ни к чему. Хаясака не хочел умирать, извольте.       И то, что Хаяска содрогнулся в тот день, было естественным. Правильным с точки зрения абсолютно любого человека.       Это была его привычная рутина — убирать издержки и испражнения у себя на полу, если человеческий ресурс не успевал добраться до лечебной палаты или просто дивана. Его подсобка была проходной территорией, до которой можно было легко добраться с черного хода, откуда люди, разрываемые изнутри по самым разным причинам, и приползали к нему время от времени. Хаясака насмотрелся на чужие внутренности и чужую агонию дюжины раз, не питая и йоты сострадания или симпатии ни к одному из них: главное, что не он оказался на их месте, все остальное — посредственно. Невидимое божество АСУ-НАРО все еще было снисходительно к нему, раз он не обнаружил самого же себя на полу своей подсобки с распоротым брюхом и выпученными глазами.       Хиери же, свалившийся ему в ноги, как будто ему было очень тяжело стоять, испугал Хаясаку. Его тело не дрожало в его руках, но Хаясака ясно чувствовал, как не хватает Хиери опоры, как тот валится с ног, стоит попытаться его выпрямить или поставить ровно. Он был в полусознании, в полубреду, его рот был раскрыт, но грудная клетка никак не двигалась, как будто Хиери даже не дышал под действием естественного всем людям the excitomotor action. Он был ужасно ослабевшим, как будто все его мясо обмякло вокруг костяка, и Хаясака, экстренно прощупывая крайне вздувшуюся внутреннюю яремную вену, повалил его на стул и запрокинул голову. Капля пожелтевшей слюны застряла на краю его сухой губы, и белки, в которые Хаясака посветил световой указкой, чтобы проверить зрачковый рефлекс, казались такими же желтыми и мутными. Это не была кома, даже не похоже было на бессознательность: Хиери как будто осунулся и отказался от контроля собственного тела. Не его сознание и рассудок исчезли из тела, само руководство над ним было отменено. И вдруг Хаясака понял, что тому было причиной.       Окружающий воздух неожиданно накалился и осел на плечи тяжелым стальным смогом. Откуда-то появившийся запах аммиака, серы и меди просачивался в его ноздри, шевеля волоски и вызывая желание отвернуться, отстраниться, закрыть глаза. Повязки, тугие белые бенты, сгноенные и налившиеся бордовой кровью полностью покрывали руки Хиери и одну из его ног до коленной чашечки. Повязки просматривались и на его туловище тоже, на правой части проглядывал налитый стухшей кровью бинт. Хаясаку почти замутило от абсурдной мысли: это была очевидно полевая рана, на живое мясо. Ему хватало опыта увидеть, как неаккуратно, наспех обработан был участок тела, кожа вокруг была воспаленной и налитой кровью, без следа анестетика или просто наркотика. Преподаватель анатомии в медвузе, почему-то очень сильно увлеченный строением кишки, вместо пар любил делиться интересными фактами и однажды рассказал про хирурга Рогозова, вырезавшего себе самостоятельно аппендицит. Это звучало фантастично для Хаясаки все эти годы, но то, что он видел перед собой, выбивало его из колеи. Воспаление атавизма слепой кишки было неизбежно с той терапией, которую проводил Хиери, но то беспомощное состояние, в котором он оказался сейчас, казалось сюрреалистичным, нереальным. Хаясака даже не мог представить, что произошло с Хиери: как так случилось, что он лишился трех конечностей и был вынужден оперировать сам себе аппендицит? Как… как такое произошло? Это не было секретом, что тело Хиери рано или поздно не выдержило бы того огромного химического влияния и перманентного отравления, гангрены и естественное отмирание конечностей были неизбежны, но Хаясака просто не мог прийти в себя от шока и ужаса произошедшего. У Хиери должна была напрочь отмереть нервная система при таких нагрузках, чтобы он был в сознании вырезать себе воспалившийся аппендикс, пока его конечности естественным образом ампутировались: лишались последних крох связи с питательным центром и мертвым грузом повисали на его теле. У него одновременно отнялось две руки, и почему-то Хаясака ясно визуализировал то потерянное, непонимающее и пустое выражение лица Хиери, когда он обнаружил, что не способен больше перебирать своими посеревшими, сгноенными пальцами. Наверное, Хиери на одних лишь посмертных рефлексах сумел зажать в руках скальпель, если те отнялись у него уже в процессе операции. Кадр, где Хиери надрезает себе кожу нефункционирующими пальцами, вывел Хаясаку из неутешительных мыслей, и он отточенными движениями принялся оказывать первую помочь. Он аккуратно, не снимая всего жгута, приподнял повязку и долго и нудно дезинфицировал и грамотно поправлял повязки. Рана была смазанно, очень коряво зашита хирургической нитью, и кровь активно просачивалась сквозь незарастающий шов, напоминая порвавшийся мешок. Было необходимо снова открыть рану и правильно ее зашить, чтобы хоть чуть-чуть понизить шанс заражения и септического шока: Хаясака быстро сунул Хиери под язык жаропонижающее, чувствуя, как нагревается и потеет его тело от любого движения. Организм не должен был работать на пределах своих возможностей, поднимая температуру, иначе он просто мог погибнуть от обильного внутренного кровотечения; нужно было действовать наверняка, и Хаясака, без ностальгии вспоминая сестринское дело, начал свою работу. Хиери ни жив ни мертв полулежал на стуле, полупустыми глазами пялясь в потолок. Под его языком приглушенно шипела таблетка, еле слышно перекатывалась кровь вместе с отголосками жизни по венам и капиллярам. Хаясака не прикидывал, сколько сейчас потребуется времени Хиери, чтобы окончательно умереть, он не думал о безрадужных перспективах, он лишь делал свою работу: грамотно, наученно, безотлагательно. Клятва Гиппократа обязывала бороться за любую жизнь в этом мире, но почему-то именно сейчас Хаясаке искренне хотелось спасти одну конкретную человеческую жизнь. И он отчаянно боролся за нее, перевязывая жгуты и обрабатывая места срезов: они были сделаны другими врачами, но почему-то тоже смазанно, грязно, как животному. Раны на руках из-за долгого плотного контакта к бинтами успели покрыться водянистой пленкой с резким серным запахом, коленная чашечка правой ноги как будто съехала чуть вниз, и в сравнении со второй ногой она смотрелась вывихнутой, как будто он очень неудачно угодил под пресс. В голове Хаясаки не было ни единой мысли, когда он закончил, она была пустынна и глуха; вероятно, они оба с Хиери были попросту убитые марионетки. Хаясака сидел на коленях в ногах Хиери и не дышал, он сделал все, что от не зависело, даже больше, чем он мог кому-либо когда-либо предложить, и если такова была судьба Хиери — умереть, он не мог его остановить. Хаясака лишь ждал свой приговор.       И поэтому что-то отмерло в нем, когда Хиери дернулся и вдруг обнял его. Культи, лишенные запястий, лишь обхватили его по обе стороны туловища и прижали к себе. Нервная система должна была быть ужасно напряжена, и его руки правда тряслись, и Хаясаке даже могло привидеться в какой-то своей фантазии, что Хиери плачет в его руках, а он его успокаивает и комфортит. Но Хиери никогда не плакал, но Хаясака был готов помочь ему в любом случае, поэтому он обнял его в ответ и аккуратно, боясь причинить малейшую боль, погладил по волосам. Зеленым, ненатуральным, жженным несколько раз. Наверное, впервые в своей скучной, ординарной, ни на что не влияющей жизни Хаясака правда пожелал помочь кому-то. Спасти кого-то. Заставить кого-то жить.       У Хаясаки не было власти в естественных условиях успешного современного мира. Где он обычный трутень, планктон, белый воротничок, которых сотни и тысячи, которых легко сжирают и забывают конгломераты и чеболи, где ценность его жизни соразмерима с пылью или трухой. И так было правда удобно жить, жить прячась от проблем и лишь радуясь, что прожил еще один день, — не в тепле, не в уюте, не в счастье. Хаясака закрывал глаза на чужие жизни, сожалел и печалился в меру, чтобы никто не заподозрил диверсии; потому что в условиях кризиса АСУ-НАРО он что-то да все-таки мог. Когда люди заподозрят неладное, затрубят во все трубы, начнется паника, волнения, почти революция. Крысы побегут с коробля первыми, и Хаясака — в их числе. Но если он будет в состоянии забрать с собой этого ребенка, то он обязательно это сделает. В конечном счете, он много чего слышал о той самой Саре Чидоин и еще месяц назад в конверте получил странную оранжевую бумажку без подписи и без адресанта. Было ясно как день, что внутри организации собиралась своя группа недовольных, образовывались тайные кружки и общества: типичная оппозиция типичного общества, претендующего на титул «демократического», но в обычных условиях избавляющегося от неудобных людей по щелчку пальцев. Но раз кризис неизбежен, раз биржа вот-вот рухнет, раз маразматическим якудза больше некуда деваться, нечего делать, кроме как предаваться бредовым фантастическим идеям, не имеющим никакого практического разрешения, то флаг им в руки! Пусть продолжают разрушаться под естественным апоптозом, но только Хаясака ускорит этот процесс и ударит в самый неудачный момент. Он все так же хочет жить, но что его останавливает от того, чтобы спасти еще одну жизнь?       Он подписывает оранжевую бумажку следующим же днем.       Хаясака Шунсуке просыпается в виде куклы и видит маленького двенацатилетнего ребенка с аутистическим расстройством. Его зовут не Соу Хиери.