Осколочек

      Ты оставила у меня в груди осколок, не вытащить. Если коснуться пальцем, можно пораниться. Ты уходила, как будто бы в спешке, будто опаздывала на поезд, оставив свои фотографии, где почти на всех твоё лицо смазанное; плюшевую крысу, мягкую, с глазками-бусинками и кривым заштопанным ухом; отблески твоего голоса; листья гербария, не досохшего. Что мне теперь с этим делать?       В покое звёздного цвета мне не снятся твои волосы; смех, когда ты едва запрокидываешь голову, очень искусственно, чуть не больно; запах духов на плечах; слишком детское ожерелье; пальцы на моей шее; холод осеннего утра и твои губы, сухие, почти без жизни (что сделало их такими?). Нежность суккулентов; тёмные комнаты; воздух, который бывает один раз в апреле; строчки той песни, совсем не особенной, сплетённой с твоим именем. Ничего мне не снится. Я помню.       Когда я отпускаю контроль, врываются твой голос и мой наивный вопрос. «Не веришь в лес?» Опускаешь глаза, улыбка на периферии зрения. «Давай не верить в лес вместе?» — и ты не верила, даже пахла городом, его пыль на твоих пальцах почти въелась в кожу — я делаю вдох и съезжаю по стенке на отзвуках последнего слова.       Я складываю бумажных кроликов, наделяя тоскою по гиперпространству, и думаю, что надо поесть. Надо забрать почту. Пришить к рубашке пуговицу. Надо полить суккулент и покормить плюшевую крысу. Посылка с прошлого воскресенья лежит на подоконнике. Я её открою, когда бумажные кролики меня отпустят.       Я бы запретила людям звучать так искренне. Я бы тебя тоже запретила.       Когда я вижу тебя в продуктовом, роняю бутылку газировки. На боку остаётся вмятина. Наверное. Я не вижу. А ты смотришь где-то между, сквозь слои реальности, предметы накладываются друг на друга, как в слоёном тесте, торте «‎Наполеон», до ужаса приторном. Ты в нестареющем изяществе случайно наступаешь на грязную плитку, которая почему-то у меня внутри отзывается мукой. Я не уверена, что существую.       Я завариваю чай со вкусом погибшей травы, с трупами ягод. Я вырезаю осколок скальпелем. Он не даётся в руки, скользкий от крови, и только крепче вжимается в плоть. Почти слышу, как ты говоришь не врать. Шипишь так в ушко, ни капли не ласково. В моём распоряжении только кухонный нож. Ты всё делаешь красиво. Даже боль от тебя — почти искусство. Ножи — это что-то грубое, не достойное тебя совсем. Разве я могла сказать правду?       Я заляпываю пол в ванной, веду след до кухни, в воздухе пахнет железом. Я что-то путаю. Промахиваюсь и вырываю нужное, что трогать нельзя было, оно скользит в никуда между пальцев. Осколок сливается со мной, как паразит, врастает, как корни в землю, раскалывает мне внутреннее. Я прикрываю глаза и фокусируюсь на звуках, чтобы не бояться. В окно рвётся пение птицы, оно проходится по мне отбойным молотком. Среди всей этой бессмыслицы вещей и воспоминаний ты не могла хоть меня мне оставить?       Первый день из последних дней. Надёжней, чем предыдущие, лучше и справедливее. Я почти стираю тебя из памяти. А ты объявляешься. Как всегда, беззастенчиво. Некстати. Я смотрю на тебя и не узнаю. Я не знаю тебя, но ты делаешь мне больно. Ты открываешь рот в бесконечно чужом приветствии. Дрожь воздуха. Ему страшно со мной? Ты меришь шагами кусочки пространства и склеиваешь их воедино. Что-то хрустит. Внутри мокро, не вытрешь тряпкой. Долгое молчание вдоль моего черепа, как лоботомия.       «‎Почему любят только горячо? — Вспоминается. — Почему любить нельзя холодно?» Почему?       В небе горит звёздами август, падает на меня грузом увядшего, скалится чернотой твоих зрачков и лаем таксы. Пассажиры упрямятся и не пристёгивают ремни во всём транспорте этого города. Сердце отсчитывает время до ближайшей остановки. Ты смахиваешь с моих глаз луну и целуешь меня в лоб. Как покойника.