Бандитский Петербург

— Ничего мне сказать не хочешь? — Чего ты такой смурной? — С усмешкой, делая глоток обжигающе горячего, горького кофе, отвечает Юра, бесстыдно глядя на Фёдора. Прокопенко. Строгий и непоколебимый. Последовательный в своих действиях, всегда выступал в этой троице в роли рационального зерна. Зерна рассудка и здравого смысла. Он – никогда бы не полез на рожон. Он – всегда дожидался подкрепления. Он, пусть и не действовал по уставу, но даже в своих методах был весьма мягок. Ну, если сравнивать с тем же Громом. Федю ждет хорошее будущее. Может быть, по простоте душевной, мужчина никогда и не метил в кресло большого начальника, но ему этот путь предначертан. В конце концов, исходя из обстоятельств, жизнь его, будет явно более долгой, чем у Смирнова с Громом. — Ну, подебоширили немного, с кем не бывает? — Ни с кем не бывает! — Агрессивно рявкнул Фёдор, усаживаясь напротив — Вот вы оба, вы оба обязательно допрыгаетесь! А мне что потом делать? Хоронить вас? Ты-то балбес, свободный – шо во поле ветер, а у Кости пацан растёт! Ребятёнка сиротинкой оставить хочешь? У него же матери нет! На что ты мальчишку обрекаешь? На скитание по детским домам да приютам? — Федь, — Только что бывший звонким и переливистым, голос вдруг приобрёл совершенно серьёзную и грубую интонацию. На лице – не осталось и следа от нахальной, напускной улыбки. Скулы – высокие, точно своды готического собора напряглись. — Игорь – не моё чадо. Ты почему на меня вешаешь ответственность за его жизнь? У него есть отец – так с отцом и разговаривай. — Да разговаривал я уже с отцом! Толку-то? Эти разговоры – что с гуся вода! — Так, а от меня ты чего хочешь!? В лепёшку разбейся, но не дай Грому умереть раньше времени?! Ты, Федь, может быть, и конкретное время назовёшь?! — Экспрессивно всплеснув руками, выпалил Смирнов. Ему не был приятен этот разговор. Более того – он был ему просто отвратителен. Еще более отвратителен, чем горький привкус дешевого кофе на корне языка. Тошнота – склизкая, комкообразная субстанция, и без того маячила в районе гортани вверх-вниз, заставляя щуриться и касаться подушечками пальцев шеи. Похмелье, в рот его ебать. Такое невыносимое, а под аккомпанемент нудящего, точно назойливый комар над ухом, Прокопенко – просто нестерпимое. — Скажи, что я должен сделать, чтобы ты от меня отвязался? — Пойди к нему. Поговори с ним с глазу на глаз. Глядишь, он тебя послушает. — Федь, ты дурной? Сейчас – раннее утро. Он сказал, что хочет провести время с сыном. Я в его картину мира не вписываюсь. — Вписываешься-вписываешься. Пацану не забудь что-нибудь взять по пути. Адрес знаешь? Перед начальством я тебя прикрою. Иди уже! Кто бы мог подумать, что именно в эту минуту, Прокопенко, над которым, в глазах общественности, разве что, нимб не светится, вызовет у Смирнова приступ тяжело контролируемой агрессии. Мужчина поджимает губы, смотрит в глаза своего собеседника и… Агрессивно вздыхает. Он ничего не может ему противопоставить. Поведение Грома – чья угодно забота, но не его? Безусловно. Костя сам должен нести ответственность за свои поступки? Разумеется. Юра – ужасное мерило морали, точно не тот человек, который должен кого бы то ни было учить жизни? Стократное «ДА»! Но, в словах Феди находит своё место доля истины. С Константином Игоревичем следует поговорить. Следовало не убегать от разговора вчера. Под сумраком надвигающейся тёмной ночи. Было бы значительно лучше, если бы Юра остался. А после – не смотрел на Костю в отделении, как на своего врага. Не задел бы его плечом, уходя домой, было бы значительно проще, сейчас, заявиться у него на пороге. А так, получается, он, шаткой походкой преодолевая серпантины серых улиц, обдуваемый семью ветрами, с кружащейся головой и постылым ощущением во рту, чувствовал себя побитым псом с дворовой псарни. Который, будучи, откровенно говоря, не самым воспитанным, в какой-то момент сбежал. А после – вернулся по собственной воле. Под крыло, хоть бьющих, но кормящих хозяев. Благо, долго идти не надо. В пакете – три шавермы, завёрнутые в пергаментную бумагу и фольгу – чтобы не остыли, да бутылка минералки. Юра знает, знает наверняка, что последнее – лучшее средство от похмелья. Один глоток – и уже хочется жить. Дверь со скрипом открывается. Гром-старший, в домашней майке и мягких, спортивных штанах. Сам, по всей видимости, совсем недавно глаза продрал. Из квартиры доносятся отголоски симфонии запахов – яичница с сосисками. Завтрак для чемпионов, нечего сказать. — Юрец? — Мужчина удивленно смотрит на нежданного гостя, но тут же, широко открывает перед ним дверь, в гостеприимном жесте. — Проходи, не стесняйся. Замёрз, небось, как цепной барбос? — Привет, Кость. Да, не говори. Погода не радует. — Несколько замешкавшись, он всё же прошёл и протянул Константину пакет. — С пустыми руками неудобно как-то. А я знаю, что вы с сыном такое любите. — Игорь! Игорёк, принеси дяде Юре плед. И поставь еще один стул к столу на кухне. — Переводит взгляд на гостя — Чай будешь? — Буду. И, ты прости меня, я тебе сгоряча вчера нагрубил. — Я и думать забыл. — Наглая ложь. Думал. Ещё как думал, накрывшись одеялом с головой, мечась по смятой простыне и подбивая под ноющую шею подушку. Думал, что следовало бы догнать Юру и еще раз объясниться перед ним. Только, выбирая куда более мягкие фразы. Ведь, вчера с языка сорвалось, совсем не то, что он имел в виду. — Проходи-проходи, не стой в дверях. Плечиков под пальто не нашлось, зато, свободный крючок в коридоре – вполне себе. Квартира. Больше похожая на берлогу. Хаос – тоже, может быть, грань порядка. Вещи, пусть и разбросаны, но систематизированы. Кажется, что здесь, всему есть своё место. Да и, не зря же, житейская мудрость гласит, что лучший шкаф для одежды – это спинка стула. Смирнов только и успевает сесть за стол, как на его плечи, тончайшей вуалью, падает лёгкий, но тёплый плед. Стёганый – покупался для зимних морозов. И пахнет одурманивающе-приятно. Пахнет домашним уютом. Местом, куда хочется вернуться, хотя нет, из которого не хочется уходить. Костя позволяет себе немного задержать руки на чужих плечах. Мгновение, но его достаточно, для того, чтобы приятное покалывание разлилось по щекам Юры. Игорь же, тоже выказывая заботу о госте, заваривает ему чай, доставая из жестяной банки пакетик. Две ложки сахара. — Игорёк, как в школе дела? — Хорошо. Вот, недавно на олимпиаде по физике золото взял. Мне даже билеты в Диснейленд дали! С папой хочу поехать. — Здорово. — Мягко улыбается Юра, переводя взгляд на отца мальчика. — Мы с тобой можем поговорить с глазу на глаз? — Игорёк, ты вроде гулять хотел пойти? — Да! — Активно кивает мальчишка, доедая свой завтрак — Мы с Игнатом… — Ты мне про Игната не говори! Мутный он тип, Игорь. Ступай. Но, только чтобы без приключений, договорились? — Ну, пап! — В совершенно типичной для ребёнка манере протянул Игорь, немного поджимая губы. Ему-то, между прочим, было известно, что Игнат, может быть, самый чудесный из всех его немногочисленных друзей! А отец, как назло: в упор не видел чужого потенциала. Взрослые. Взрослые такие странные. Дверь с хлопком закрывается. И Юра, с огромным усилием, поднимает на Костю глаза. — Я знаю, что ты мне хочешь сказать. — Качает головой Гром. — Да, я мерзавец, но… — Нет. — Юрий обрывает его на полуслове — Нет, ты, безусловно, мерзавец, каких свет не видел, но! Я пришёл поговорить с тобой на другую тему. — Он нервно потирает руки. — Федя за тебя очень переживает. Ты знаешь, он любит твоего сына, как своего собственного. И он боится, что из-за твоих выпадов, мальчик останется сиротой. — Если это всё, ради чего ты пришел, то… — Не всё! Выслушай меня, а после – выгоняй. Мне бы тоже очень не хотелось, чтобы с тобой что-то случилось. И, раз я уже здесь, более того – впрягся тебе помогать, то обозначу: мне есть, что тебе рассказать про Анубиса. Поступила весьма интересная информация. — И ты, разумеется, мне её не расскажешь? — Расскажу. Я тебе всё расскажу, только если ты пообещаешь мне и Феде не действовать в самоволку. Давай, мы хотя бы раз в жизни его послушаем? Он ведь, как, сука, ясновидящий! Всегда прав! Всегда! — Что же, — Тянет Костя, прикусывая нижнюю губу. Послушание в обмен на информацию? Но, никто же не говорил о том, что блефовать нельзя, верно? — Я согласен на твои условия. Вещай.