Пять разноцветных коготков

Чёрный ноготь Или о писательстве и привычках

«Привычка — ржавчина, которая разъедает металл всякого драгоценного оружия. Самая опасная вещь во Вселенной». Макс Фрай

      Пальцы стучали по клавишам печатной машинки, отбивая один из наилучших ритмов в мире. Музыка написания книги — почти такая же по внутренним ощущениям, как ноты, разрезающие безжалостно пространство, внимая движениям смычка по струнам виолончели. Особенно это ощущалось в стоящей вокруг идеальной тишине, которую не нарушали ни стуки пальцев наглого Вещи, ни восклицания Энид. Все молчали, зная, что у неё писательский час.       Хотя все находились в комнате. Проклятого придатка надрессировала она уже давно, но Энид долгое время вела себя, как существо, не поддающееся дрессировке. Научить её не шуметь, когда Уэнсдей того не просила — нечто невозможное. Так казалось раньше. Потом что-то изменилось — и оборотень без помощи извне и пыток стала спокойно выдерживать целый час в тишине. А когда ей уж больно на месте не сиделось — она куда-то уходила. Но никогда не мешала Уэнсдей воплощать на бумаге свои идеи.       Эта одновременно крохотная, но одновременно и очень важная деталь их взаимоотношений в новом семестре — то, что Уэнсдей могла описать, как нечто положительное, никак не в тошнотворном смысле. Ей взаправду импонировало, что соседка хотя бы час в день не воздействовала на нервы. А в остальное время Уэнсдей заметила за собой странную деталь — когда Энид не раздражала своими приторно-сладкими выходками, ей становилось тоскливо. Почти также тоскливо, как когда она вспоминала, что рядом нет Пагсли для проведения над ним многочисленных опасных для жизни опытов.       Кажется, этот странный эффект назывался привычкой. Уэнсдей попросту привыкла к вечно шумной соседке, которая ничего не оставляла без своих радушных комментариев и сладких до тошноты замечаний. И хотя эта привычка пропитана иррациональностью и душима абсурдом, избавиться от неё не удавалось. Единственные моменты, когда Уэнсдей не желала слышать Энид — только во время написания романа, во время сна и во время игры на виолончели.       В остальное время работа мозга нарушалась и он искал, где бы найти шумную соседку. Тогда как других шумных людей продолжал презирать. Они доставляли слишком много помех. Энид Синклер же — сплошная помеха. И, чёрт бы её побрал, но Уэнсдей это нравилось.       Час прошёл. Уэнсдей громко поставила чёрным ногтем точку на исписанном листе и достала его из печатной машинки.       Тишина мгновенно оборвалась.       — Перескажешь, что сейчас написала? Пожалуйста, Уэнсди-Уэнсди! Пожалуйста!       — За «Уэнсди-Уэнсди» ты можешь у меня просить только пощады, — процедила девочка, обернувшись к подруге.       Энид стояла, улыбаясь. Кажется, угроза её ничуть не напугала. Возможно, её волчье чутьё как-то чувствовало, что Уэнсдей не собиралась её убивать за тошнотворное прозвище. Конечно, её хотелось убить за это, но размышления о целесообразности этого дали отчётливый ответ — Энид Синклер надо оставить в живых.       — Ну так перескажешь? — продолжила лыбиться подруга.       Уэнсдей, к своему же удивлению, согласилась.

Чтоб и дальше слышать привычные восклицания подруги. Без которых уже было сложно представить свою жизнь.

Синий ноготь Или об учёбе и ревности

Самые простые чувства — это и есть самые сильные чувства. И одно из них — ревность. Эрих Мария Ремарк

      Без интереса Уэнсдей сидела за изрисованной всевозможными каракулями первой партой, исподлобья наблюдая за преподавателем английского языка. Пожилой мужчина в огромных очках и с косматой седой бородой сновал из стороны в сторону по невысокому постаменту, вещая о «Превращении» Франца Кафки. То был откровенный бред, не имеющий ничего общего с содержанием произведения. Уэнсдей не любила эти уроки и раньше, а в Неверморе ничего не изменилось — преподаватель рассказывал общепринятые анализы и критику произведений, которые советовал к прочтению , а её сочинения хоть и стали получать отметки за содержание выше, но всё же оставались по мнению преподавательского состава слишком мрачными. Грамотными, красивыми и завораживающими, но слишком беспросветно печальными и злыми.       — Уэнсдей, к тебе обращаются, — её вдруг толкнул в плечо рядом сидящий Ксавье, хотя он сам не очень-то слушал, судя по количеству рисунков в его блокноте.       — Вы, кажется, со мной не согласны, мисс Аддамс, — заметил преподаватель, наверное, больше по привычке — раньше она часто вступала с ним в полемику.       Где-то за спиной хохотнула Йоко, и Уэнсдей обернулась к ней. Рядом с вампиршей сидела улыбающаяся, как обычно, Энид, что-то ей шепча на ухо и наматывая на палец с ярко-синим ногтём переднюю прядь светлых локонов.       Ещё более резко, чем она к ним обернулась, Уэнсдей развернулась к преподавателю, чтоб поскорее дать ответ, а никак не от отсутствия желания глядеть, как Энид что-то шепчет Йоко, при этом наматывая прядь своих волос на палец.       — Я считаю, что в наших реалиях «Превращение» отражает никак не чёрствость людей, которые отвернулись от человека, только он стал насекомым, а исключительно лень самого Грегора. Раз он стал насекомым — значит, он оборотень. И меньше бы жалел себя, нашёл бы выход из ситуации, вернул бы себе человеческую форму. Конечно, я не понимаю, как его семья могла испытывать отвращение перед огромным насекомым, но люди по своей натуре существа нелогичные. В первую очередь в этой истории виноват исключительно Грегор, — без единой запинки отчеканила Уэнсдей и вновь отстранилась от занятия.       Взгляд же невольно косился назад. Туда, где Энид ворковала с Йоко. Но Уэнсдей упрямо не позволяла себе обернуться. Какое ей ведь дело, о чём шепчутся две лучшие подружки? И в целом ей должно быть всё равно.       И всё же, Энид могла бы хоть раз опередить назойливого Ксавье и сесть рядом с ней, а не с Йоко. Мир бы не перевернулся от этого. Хотя какая-то катастрофа, конечно, могла произойти.       — А вы, мисс Синклер, вы читали «Превращение»? Или, может быть, можете рассказать о каком-то другом, похожем, произведении? — шёпоты с задней парты тотчас стихли.       — Я сама оборотень, но мне противна одна только мысль о насекомых. Конечно я не читала это, — расписалась нервно Энид. — Но из того, что я услышала… знаете, я согласна с Уэнсдей. Грегор виноват, вот, да! — довершила подруга на повышенных тонах.       Почему-то на душе нечто переменилось от осознания, что Энид, хотя и шепталась с Йоко, но слышала слова Уэнсдей. Когда самого преподавателя, вероятно, вообще не слушала, как и почти все в классе. В прошлый раз подобное чувство распирало её грудь, когда она добивала Торнхилл.

Но когда она вновь услышала шёпоты Энид и Йоко, в груди почему-то стало больно.

Жёлтый ноготь Или о прогулках и вкусах

Вкус развивается на самых совершенных образцах. Иоганн Вольфганг фон Гёте

      Стоял удивительно приятный весенний день — небо затянули молочные тучи и шёл слабый дождь, иногда переходящий в морось. А ветер порой завывал, срывая с деревьев самые слабые новоявленные почки. Фруктовые же деревья стремительно лишались части нелепых лепестков: ветер уносил их, а после беспощадно опускал во взмокшую землю. Замечательно.       Уэнсдей прогуливалась вокруг школы, наслаждаясь стуком капель по зонту и медленным потоком воды по тропам вниз, к стокам. Где-то вдалеке возмущённо кричали вороны, но чуткий слух девочки не мог не улавливать их многозначительные крики. Мрачная и унылая атмосфера быстро помогала Уэнсдей набраться достаточного количества вдохновения для следующей главы книги. И одно она поняла сразу, как только расслышала гневный говор воронов — повествование начнётся с этого. А дождевая вода, струящаяся по старинной брусчатке, будет разносить кровь жестоко убитого.       Идиллию Уэнсдей с мыслями о том, в какой позе будет лежать труп и как конкретно его лишат жизни, нарушил грустный писк. Из её бы ушей пошла бы кровь, если бы не кричала Энид. Её высокий голос Уэнсдей легко могла отличить, даже когда его заглушал дождь и вороны.       Она медленно обернулась, пока не обнаружила глазами подругу. Та медленно поднималась с промокшей земли, куда, вероятно, упала. Или, что вероятнее — её специально или случайно толкнули: об этом свидетельствовали мелькающие вдалеке подошвы каких-то студентов навеселе.       Яркий свитер Энид окрасился в тёмно-коричневый, а белые брюки видимо потемнели, став где-то тёмно-серыми, а где-то коричневыми. Макияж на лице размазался и больше не пытался выжечь глаза Уэнсдей. А с кончиков промокших под ливнем волос стекала пёстрая краска.       — Ты в порядке? — она медленно подошла к навзрыд плачущей подруге.       —Я?! В порядке?! — Энид указала на свою испачканную одежду. — Я похожа на чучело!       — Всё лучше, чем всегда. Сейчас у меня не болят глаза, смотря на тебя.       — Они меня толкнули! А тебе, видите ли, нравится, как я выгляжу… — Энид опустила голову вниз и мокрые волосы упали, скрывая её покрасневшее от слёз лицо.       — Я могу их убить. Мучительно и долго. Их крики будет слышать вся школа, но никто не придёт к ним на помощь. Их никто не найдёт.       Энид подняла взгляд и истерично хохотнула. Заметно нервничая, сильно эмоциональная подруга положила в рот ноготь, окрашенный жёлтым лаком. Но отдёрнула себя и убрала руки за спину. Затем стала активно моргать, кажется, борясь со слезами.       — Нет, убивать ты никого не будешь, — вытянула она и снова заулыбалась. — Я не люблю убийства.       — А я ценю справедливость.       — Проведёшь меня тогда по справедливости до комнаты? Я не хочу идти в таком виде сама, — Энид сглотнула, кажется, подавляя всхлип, но продолжила глупо улыбаться.       — Мне нравится, как ты выглядишь, — холодно заметила Уэнсдей.       — Ну вот по дороге сможешь насладиться! Идёт?.. — подруга состроила приторную морду, какую обычно делают голодные щенки или котята. Всё-таки звериная сущность отражалась и в человеческом облике Энид. Только отражалась личина маленького и беспомощного зверька. Но уже неплохо.       Уэнсдей приблизилась к ней и подняла зонт так, чтоб укрыть и подругу от дождя. Она не собиралась ей отказывать.

Ей нравилась идея провести Энид до комнаты. И ей нравилось смотреть на Энид.

Красный ноготь Или о шрамах и воспоминаниях

Только то остаётся в воспоминании, что не перестаёт приносить вред. Фридрих Ницше

      Уэнсдей пришла в раздевалку с опозданием — слишком её увлекло вскрытие погибшего водяного щитомордника , которого она с утра обнаружила во дворе, между корней старого дуба. Уже все ушли на фехтование: никого между многочисленных шкафчиков она не нашла.       Почти успев удовлетворённо кивнуть самой себе, её взгляд уловил единственное живое существо в округе, которое сидело на лавочке. Белобрысая макушка Энид склонилась почти к самым коленям, а сгорбившуюся спину укрывала только застёжка от бюстгальтера. Но из-за изобилия шрамов, исполосовавших кожу, Уэнсдей не сразу и заметила персиковую полоску с белой застёжкой. А когда заметила, сначала подумала, что это огромный шрам.       Обычно шрамы привлекали Уэнсдей. Любопытные следы о пережитых физических увечьях. По шрамам людей можно было даже угадать некоторые детали их биографии. А по количеству — понять, насколько человек безрассуден или неудачлив.       Но почему-то на спине Энид эти следы не смотрелись. Особенно от осознания, что наградил ими подругу Тайлер. И наградил в тот момент, когда она спасла Уэнсдей от смерти. То был самый безрассудный поступок в жизни Энид. И хотя никто ей за него не сказал «спасибо», в глубине души Уэнсдей ощущала благодарность оборотню за это. Но признаваться в этом она не собиралась.       — У тебя болят шрамы? — спросила девочка, когда подошла к своему шкафчику.       — Да, — Энид подняла взгляд и выпрямилась.       Бледную маленькую грудь и впалый живот также исполосовали следы от бывших ран. Уэнсдей быстро окинула их взглядом и отвернулась обратно к шкафчику, неспешно вынимая оттуда форму. Ей впервые показалось, что шрамы уродуют человеческое тело. А само тело, их носящее, ей понравилось.       — А сейчас они страшно зудят. Это поэтому я тут сижу полуголая. Не могу ничего надеть, — произнесла она печально, но когда Уэнсдей развернулась, держа одежду на локте и фехтовальную маску подмышкой, подруга уже снова улыбалась.       — У меня иногда тоже болит шрам. Вот этот, — она положила экипировку на лавку и сняла с себя вверх. Под ключицей остался заметный след от стрелы, от коей она защитила Ксавье.       Энид медленно встала и с сочувствием, — от этого Уэнсдей захотелось вырвать, — глянула на зажившую рану.       — А в сердце? — подруга взглянула ей прямо в глаза. — Есть ли у тебя там шрамы?       — У меня нет сердца.       — А если представить, что есть? — Энид продолжала не отнимать любопытного взора от её очей. И почему-то от этого хотелось отвернуться, а лучше сбежать куда-то подальше. — Если представить, что вот тут, под этой холодной и мёртвой плотью, есть такой горячий и живой орган? — оборотень вытянула одну руку вперёд и уткнулась окрашенным в цвет крови ногтем ей в грудь.       Уэнсдей минуту стояла без движения, но всё-таки решилась ответить. Энид пробуждала в ней странной ощущение, которое попросту не допускало мысли о возможности проигнорировать вопрос.       — Шрам, оставленный тем, что я ошибалась в Тайлере. Что не увидела, какой он псих. И что поцеловала его.       — У меня шрам от того, что Аякс решил не возвращаться в Невермор. Но, возможно, оно и к лучшему, — Энид провела красным ногтем выше, скользнув им по шее, и затормозив на подбородке. — Я не оставлю тебе шрам и травмирующее воспоминание, Уэнсди, если поцелую тебя? Я не псих-убийца, честно.       — Ты можешь разве что себе шрам оставить.       — Об этом я жалеть не буду, — она чуть приподняла подбородок Уэнсдей и, не дав времени на размышления, поцеловала в губы.       Уэнсдей захотела поморщиться от вкуса её губ, — Энид их явно мазала гигиенической помадой со вкусом каких-то приторных пирожных, — но не смогла. Сильно сладко, но ей не хотелось отстраняться от губ соседки по комнате.

Этот момент не оставил ни шрамов, ни боли. Это оказалось одно из немногих хороших воспоминаний в жизни Уэнсдей.

Фиолетовый ноготь Или о поцелуях и романтике

Поцелуй — это когда две души встречаются между собой кончиками губ. Иоганн Вольфганг фон Гёте

      — Поговори со мной, Уэнсдей, — попросила Энид со своей половины комнаты.       — О чём? — она отвлеклась от созерцания мёртвого мотылька в своей коллекции.       — О нас, например, — соседка улыбнулась и спрыгнула с кровати.       — Тут есть о чём говорить? Никаких «нас» нет, — процедила Уэнсдей, вперив взор на крылья мёртвого насекомого.       Она врала, откровенно врала. Энид Синклер стала ей подругой, но очень быстро перепрыгнула на какую-то другую ступень. Уэнсдей не знала, как назвать такие взаимоотношения и чувства, которые они вызывали… но это было нечто посильнее того, что она ощущала к Тайлеру.       — Ты меня обижаешь, Уэнсди, — соседка надула губы и позволила себе наглость присесть на кровать Уэнсдей.       С поддержкой для Энид выступил Вещь: нахальный придаток показал средний палец с накрашенным фиолетовым ногтем. Но он не позволил себя прихлопнуть — прытко юркнул куда-то в недоступный угол.       — Ты сильно мягкая для отношений со мной, Энид, — откликнулась холодно девочка и тоже пересела на кровать.       Энид вдруг нахмурилась и пронзительно взглянула на неё, подсаживаясь ближе. В её движениях появилось нечто звериное. То, что и должно идти от настоящего оборотня.       — Ты правда думаешь, что я мягкая, Уэнсдей? — спросила оборотень, заведя руку ей за спину. — Но не забывай, что коготки-то у меня есть, — её губы дрогнули в улыбке, почти дошедшей до волчьего оскала, а спину Уэнсдей пронзила боль. — Тебе ведь это нравится, да? — спросила наконец Энид, заинтересованно склонив голову.       По телу Уэнсдей прошла приятная дрожь от ощущения рвущейся в четырёх местами плоти. Боль сводила с ума. В хорошем смысле. Уэнсдей не призналась в этом подруге, не ответила ей "да", но прикусила нижнюю губу, а после оскалилась, когда Энид притянула её чуть ближе к себе.       Рука, скользнувшая вперёд, ответила лучше всяких слов. Уэнсдей упёрлась одним ногтем в подбородок Энид, повторяя её движения во время их первого поцелуя. Только Уэнсдей давила ногтем до боли.       — Мне больно... — протянула соседка, морщась.       — Мне сейчас тоже больно. Но такова цена отношений со мной, Энид Синклер, — произнесла Уэнсдей, прежде чем одарила её поцелуем.       Больше волчица не жаловалась на боль.