Какой ты красивый

Когда Олег моет ему волосы в последний раз, память кожи вызывает из далекого, почти забытого детства образ советской мочалки – огромной, ненавистной, беспощадно кусачей капроновой мочалки. В ее жестких волокнах путались пальцы. Она тоже была белой, рассеянно вспоминает Олег, разглядывая седые пряди, особенно заметные на фоне остальных волос, от воды потемневших до старой меди. Волосы у Сережи портились уже в Венеции. Стресс и большие дозы таблеток их не щадили, но Птица одевался щеголем, держался по-королевски, весь словно расцвел, и ущерб был почти не заметен, если не приглядываться к расческам и сливу в ванной комнате. Не расцвел, думает Олег, без нужды и надежды распутывая колтуны, – вспыхнул, как на мгновение оживают раздутые без топлива угли перед тем, как окончательно угаснуть. СИЗО, психбольница, тюрьма… Странно, что на каком-то из этих этапов Сережу не обрили наголо. Лучше бы обрили, малодушно сетует Олег, раскладывая на полке и бортиках раковины все необходимое, тогда бы это не пришлось делать мне. Сережа смотрит сквозь зеркало и стену в пустоту собственных зрачков, не щурясь от бегущей по лицу воды. Олег торопливо подсушивает тяжелые, набрякшие влагой пряди полотенцем. Так, сперва ножницы. Он собирает волосы в хвост и пытается отхватить одним махом, как нож из раны выдернуть, но волосы – пусть поредевшие и истончившиеся – не поддаются. Олег распускает их и быстро, неаккуратно стрижет под самый затылок, придерживая указательным и средним пальцами. Отрезанные волосы тяжело шлепаются на кафель, сыплются на ноги. Как-то раз недалеко от Дамаска Олег шагнул в прудик попугать суетливую рыбью мелочь, кишащую на прогретом мелководье. Опомнился, только когда «мальки», отчаянно извиваясь, поползли ему на ботинки. Волосы – не змееныши, но отпрянуть, выписывая пируэты, хочется точно так же, как тогда. Хорошо, что он не босиком. Отряхнув тапочки, Олег берется за триммер. Сережа трясся над шевелюрой еще в детдоме – не давал стричь, покупал или выменивал шампуни у старших девчонок. Когда они вместе учились в универе, полки в совмещенном санузле порой бывали побогаче полок в холодильнике, а уж в Венеции Олег, заглянув в Сережину ванную, словил культурный шок: бальзамы, маски, гели, муссы, пенки, сыворотки… Как все это вообще можно налить и намазать на одну-единственную разнесчастную голову? Триммер оставляет коротенькую рыжеватую щетину. Олег еще раз моет Сереже голову с шампунем, избавляясь от застрявших волосков. – Если тебя это утешит, – сипит он вслух, – я набрал всего самого хорошего, как ты любил… любишь. Шампунь американский, крем итальянский, масло французское… Натуральное, органическое, жожоба. Чем бы эта жожоба ни была. Утешает ли это знание Сережу – неясно. По его лицу ничего не скажешь, да Олег и не приглядывается. Он посмотрит потом, когда закончит. Щедро намазав голову сперва маслом, а потом кремом для бритья, Олег берет станок и прилежно орудует им, пока та не становится гладкой, как бильярдный шар. Думает он только и исключительно о том, что нужно не пропустить островок щетины над ухом и еще вон тот участок на затылке… – Бальзам с бергамотом, – комментирует Олег, осторожно потирая обнажившуюся кожу ладонями. – Чтобы раздражения не было. Поднять взгляд на зеркало сложно почти физически, но бесконечно массировать Сережину голову нельзя, все равно скоро принимать таблетки, поэтому Олег берет его сзади под челюсть и слегка подталкивает вверх. – Ну вот и все. Смотри, какой ты красивый. Одновременно он тоже смотрит в зеркало и невольно втягивает воздух, потому что Сережа вправду – красивый. Да, уши у него торчат смешно, как у мальчишек-срочников, как у самого Олега когда-то, но отсутствие волос выгодно подчеркивает благородную прямоту носа, и скульптурно выточенные скулы, и изящные брови вразлет, и раскосые лисьи глаза с длинными чернющими ресницами. У Сережи чистая светлая кожа и правильной формы череп. Ему идет, очень. – Красивый, – повторяет Олег. – А так-то, волосы не зубы – отрастут. * Волосы начинают пробиваться дней через шесть. А через две недели под ладонью совсем шершаво и бархатисто, когда Сережа, улыбаясь Олегу, шутливо бодает протянутую руку.