Багаж

      "Стоя сейчас перед зеркалом, глядя на свое изможденное лицо, я подумал, что нужно снова поговорить с собой, ибо ЭТО выглядит плохо.       Я не знаю, с чего все началось или когда. Меня вдруг стала мучать бессоница. Честно, у меня не было ее ни разу в жизни до этого, и я никогда не думал, что это будет настолько мучительно, как представлял себе раньше. Не могу сосчитать, как долго уже бодрствую, я не способен сейчас даже на простейшую математику. На короткие мгновения бывает вижу странные тени боковым зрением, не могу сосредоточиться, картинка в глазах плавает, иногда теряюсь в пространстве... Похоже, все по мне настолько очевидно, что уже каждый жилец попробовал мне "помочь". Лютер пихал мне в рот чаи, лекарства для сна и пробовал другие сумасшедшие лекарства, а Рендал ложился рядом, чтобы мне, с его слов, было комфортнее, но заканчивалось все тем, что он перевозбуждался, начинал болтать и в итоге тоже не спал всю ночь, походя утром на иссохшую мумию. Они отстали от меня, когда им надоело меня мучить.       Не могу понять, отчего так хреново. Даже в этой убогой обстановке я всегда мог спать, а спал я на самом деле очень много. Вообще-то сон был своего рода побегом, но уже от реальности, похоже, единственной реальной возможностью спастись, хоть и ненадолго. Это единственное, что приносило мне удовольствие здесь - быть в сладостной отключке - но теперь... Что мне делать?"       Себастьян наклонился и растянул кожу лица вниз, всматриваясь мутным, красным от лопнувших вен глазом, в отражение зеркала. На его лице были все классические признаки инсомнии: мешки под глазами, слабые веки, растрепанные волосы. "Довольствуясь" картиной, он шмыгнул носом, чувствуя себя уничтоженным настолько, что даже не получалось ощутить особого волнения. Плохой знак, несмотря на то, как приятно - не чувствовать.       Отстранившись от отражающей поверхности, он на секунду обратил внимание на зазеркальную обстановку: уродливые занавески, стены и пол, облицованные плиткой, ритм которой разбавляют рыжие разводы, полочка наверху и никуда не исчезнувшие ванна и унитаз. И все пресного зеленого цвета: оно белое по факту, но освещение в уборной придавало всему такой цвет, не исключая Себастьяна.       Он снова посмотрел на свое кислое лицо в отражении, его руки в перчатках легко легли на раковину. Шут открыл рот широко, чтобы рассмотреть пожелтевшие зубы. Он продолжал следить за своей гигиеной, как это вообще позволено делать питомцу (кроме ванной, это отдельная страшная история), он старался не пропускать чистку зубов, но желтизна, благо, это не приговор. Уголки губ подползли вверх, и теперь Себастьян широко ухмыляется в одиночестве, выставляя чувствительные десна, которые кровоточили при любом удобном случае, и тупые клыки на показ. Повертя головой и рассмотрев все как надо, он изменил выражение лица, теперь спокойно улыбаясь в отражении, как бы убеждая себя, что не все потеряно. Кто подбодрит Куриные Ножки, кроме него самого, верно? Он выдохнул через нос - подобие смеха - и высунул язык с белым налетом. Это вдохновило его состроить злую рожицу с высунутым языком, подражая рокерам.       Но случилось нечто, заставившее вдруг прекратить играться. Сердце ускоренно заколотилось, когда нечто темное промелькнуло всего на секунду за Себастьяном. Юноша ценное мгновение не шевелился, пытаясь обработать информацию, решая, как реагировать. Когда же он осмелился обернуться, сзади никого не оказалось; та же пустая ванна, те же зеленые вещи. Он вздохнул с облегчением, расслабляя тело: галлюцинации не переставали пугать каждый раз.       Но когда он обернулся, панический, жалкий визг слетел против воли, ибо в отражении он увидел человека за своей спиной. Это был темный силуэт, похожий на тени, что он видел раньше, и фигура стояла так близко к нему, что по Себастьяну прошел табун мурашек. Он мог покласться, будто чувствовал своим телом, что оно близко, хотя ему хватало рассудка осознавать, что все не по-настоящему. Он зажмурил глаза и оперся сильнее о раковину, сжимая ее, как спасательный круг, повторяя, словно мантру, что он один в этой комнате. Но ничто не могло подготовить его к слуховым галлюцинациям.       Скрипучий, искаженный смех.       - Нечего бояться. Это же я, добрый серый волк, я в ягнятах знаю толк. И из этого ягненка - тон голоса опасно понизился - вырастет прекрасный волк.       Смит инстинктивно закрыл уши, продолжая упорно молиться, будто бы это разогнало разыгравшееся воображение.       - Себастьян, когда солнце встает, глаза открывают, а не наоборот.       Он сгорбился, мучительно терпя присутствие тени в органах чувств.       - Открой глаза.       Тень сказала это так легко искаженным голосом, но эхо ее слов начало звенеть в голове юноши, и все звонче и звонче, заполняя его разум, будто белый шум, пока Себастьян не испугался, что оглохнет или сойдет с ума. От безысходности он задержал дыхание и распахнул через силу очи.       ...       В зеркале стоял он. Себастьян. Его двойник нагнулся ближе к Смиту со спины так, что открывался вид на его голову и плечи, обернутые в темно-зеленый и синий шутовской наряд, а остальное тело оставалось скрытым густой темнотой. Его острая улыбка и живые глаза контрастировали с изможденным и уставшим видом Себастьяна.       - Бу). Здесь никого нет, кроме тебя, идиот.       Галлюцинация (Себастьян повторил это слово мысленно несколько раз) положила собственнически руки на его плечи, юноша не мог чувствовать их вес, но там, где они его "касались", мышцы выходили из под контроля, словно их свела судорога. Смит поджал губу, мелко дрожа, стараясь не поддаться панике, когда видение заговорило уже нормальным, его голосом, не поврежденным жуткими искажениями.       - Какой ты милый, когда страдаешь - двойник состроил нарочито грустное лицо - Делай это по-чаще, куколка. Ты не волнуйся особо, совсем скоро ты выйдешь из-под тени луны, я тебе лично обещаю. Скоро все перестанет иметь значение. И ты обретешь настоящую свободу. - двойник в тихой радости простер руки перед ужасно беспокойными глазами шута, словно тот мог видеть свободу перед собой невероятно близко, если бы просто посмотрел правильно.       Другой Себастьян хищно улыбнулся самому себе, прежде чем наконец отстраниться и повернуться к выходу. В тихом отчаянии юноша наблюдал, как фигура уходит как ни в чем не бывало. Смит проверяет реальную комнату - все еще ничего - и смотрит обратно, как его другое "я" выходит в теплый желтый, словно торжественный, свет из приоткрытой двери, отгоняющий уныние уборной. Шут оборачивается, чтобы помахать ему на прощание, прежде чем дверь оглушительно закроется. Фигура исчезла, комната погрузилась в гнусный зеленый.       Долгое время Себастьян не верил, что все кончилось. Он стоял и тупо смотрел на все и одновременно в никуда. Когда мучительно долгое время ванну ничего не наполняло, кроме бездушного шума труб, Смит не выдержал и тихо хныкнул, сползая от бессилия на холодный пол, держась слабыми руками за что угодно для поддержки. Согнувшись на жестком, неприветливом полу, стараясь спрятаться и сделаться маленьким, он хотел сломаться, искренне зарыдать от бессилия, что угодно, чтобы забыться и получить маленькую дозу облегчения, но слезы, способные дать это, никак не текли из высохших глаз.