Обречённые

      Лживый.       Какой же он лживый, думает Дилюк, с раздражением смотря на то, как Кэйа, сидя на своём любимом месте за барной стойкой, улыбается. Натянуто и совершенно фальшиво — и это, кажется, никто больше не замечает.       Фальшивый. С головы до ног. Весь этот придуманный образ, вся напускная беззаботность. А внутри, глубоко под маской, прячется нечто безобразное, жестокое, способное заморозить насмерть лишь одним ледяным дыханием; по спине проходит призрачная дрожь, скользит вдоль прямого позвоночника вверх, хватает за шею, змеёй обвивает. И давит. Давит так, что дышать становится тяжелее.       Дилюк твердит, что ненавидит его. Ненавидит всей своей душой, ненавидит чёртового лжеца — ненавидит каждую его часть: и цепкий взгляд, ехидную ухмылку на губах, глубокий голос и едва уловимый запах лилий калла.       В Мондштадте неспокойно и что-то происходит, вынуждая напрячься. Работы для полуночного героя становится раза в два больше; волчья погибель пьёт кровь монстров; окропляет землю, окрашивая зелёную траву в алый.       Какова ирония: в округе явно что-то происходит — что-то нехорошее, предвещающее начало перед бурей, а капитан кавалерии, одно из главных доверенных лиц действующего магистра, прославленный, мать его, рыцарь, призванный защищать простых горожан, хлещет алкоголь ещё больше обычного. Раздражение собирается на корне языка, ядом скользя вниз по пищеводу, впитываясь в плоть, проникая в кровь. Проникая прямо под кожу — туда, где сидит он, будто паразит.       Оно, в принципе, и есть так. Паразит, безжалостно сосущий кровь и нервы.       Дилюк ненавидит его, его лицо — до безумия красивое, святой Барбатос — и всю его лживую натуру. И Дайнслейфа, неожиданно появившегося с утра, следующего за Кэйей по пятам, будто преданная собака — тоже.       Дилюк сжимает руку в кулак, встретившись с Кэйей взглядом. Капитан, покачивая бокал с алым вином, плескавшимся внутри хрустальных стенок, ухмыляется. Что-то дразняще говорит, кокетливо растягивая слова, и смотрит — пристально-пристально. Смеётся пьяно. Дайнслейф, устроившийся на стуле рядом, покачивает головой; переглядывается с Дилюком и кладёт руку на плечо Кэйи, наклоняясь ближе и что-то говоря ему на ухо.       Дилюк надеется, что они оба уберутся отсюда как можно быстрее. И как можно дальше, желательно куда-нибудь в другую страну. К себе на родину, например, думает он, в следующее мгновение усмехаясь уголком губ. Да, там им, и Кэйе в особенности, самое место. Среди разрухи, руин, запаха смерти и чудовищ.       Дайнслейф наклоняется к нему совсем близко; настолько, что капитан морщит нос от щекочущих лицо светлых волос. Говорит что-то неразборчиво — кажется, и вовсе на другом языке, вновь стреляет холодным взглядом по хмурому, будто туча, Дилюку.       — Забавно смотреть, как должностное лицо налакивается вдрызг, учитывая участившиеся нападения магов бездны, — как бы невзначай роняет Дилюк, агрессивно протирая стакан, будто пытается сделать в стекле дыру. Голос сочится ядом; капает на деревянный пол, прожигает, шипит, дымится.       Кэйа прикусывает губу, переводит взгляд синего, как чистое море, глаза — щурит.       — Мастер Дилюк всегда может занять моё место и показать нерадивым рыцарям, как быть образцовым защитником, — не менее язвительно отвечает.       По венам течёт раскалённое пламя. Бурлит в грудной клетке, бежит по венам горячей магмой, плавит, плавит, плавит, оставляя после себя выжженное ничего, серую пустошь, лишенную жизни.       А может тебе стоит катиться в Бездну, прихватив родню, почти срывается с языка, но Дилюк вовремя его прикусывает.       — Мой принц, — вмешивается Дайнслейф — Дилюк до боли сжимает зубы, — стоит отдохнуть. Я провожу Вас.       По стакану идёт трещина.       Такая же, как и у него в душе.         Джинн прикрывает глаза и устало трет переносицу. Кэйа щурится, замечая, как она нервно дёргается, обдумывает слова и говорит осторожно, словно боясь сказать что-то не то. Лишнее.       Она громко вздыхает и, сцепив ладони в замок, говорит, что что-то не так. Сначала это замечали простые патрули на обходах, затем стали сыпаться жалобы от простых и испуганных жителей. Собор Барбатоса полнится раненными; святое место напитывается кровью, лекари почти не отдыхают. Что-то происходит в мёртвой стране, что-то шевелится глубоко в Бездне — словно она готовится изрыгнуть очередных монстров, развязав новую бойню и погрузить мир в хаос, заставить землю содрогаться. Джинн обнимает себя руками, а затем поднимает строгий взгляд на самого Кэйю и остальных капитанов, собравшихся в небольшом прохладном кабинете. Ветер проникает сквозь открытое окно, трогает лёгкую светлую ткань штор, словно стоящий прямо за спиной магистра призрак. Будьте осторожны, просит Джинн. Возможно, в любой момент нужно будет эвакуировать Спрингвейл, предупреждает задумчиво.       Каэнри'а. Отдаёт льдом и тугой болью.       Что-то происходит в Каэнри'и, выпуская корни бед именно оттуда. Будто оживают мертвецы, вылезают наружу из-под пропитанной смертью земли, тянут руки.       Во время вечернего патруля вокруг высоких стен города, он замечает, как по мосту несут человека. Кэйа закусывает нижнюю губу, слизывая кровь; думает, думает, думает. Гоняет мысли в голове; они больно бьются о черепную коробку, сталкиваются друг с другом, множатся. Если рыцарям нужно быть готовым к эвакуации жителей Спрингвейла, то что происходит за его пределами?       Внутри холодеет.       Подзывает одного из рыцарей, взятых на обход в помощь — я отлучусь, говорит.       И бежит.       Бежит, замечая уже разрушенные лагеря монстров; бежит, замечая их убитые туши, сваленные в кучу. Морщится от едва уловимого запаха начавшего разлагаться мяса. Под подошвой сапог хрустят ветки; наступает на разбитую маску хиличурла, кроша её и втаптывая в грязь от недавно прошедшего дождя.       Останавливается на холме; дышит тяжело, будто зверь загнанный — хотя, быть может, так и есть. Бегло осматривает территорию винокурни, замечая рядом с ровными рядами виноградников знакомую рыжую голову, о чём-то разговаривающую с кем-то из слуг.       А затем смеётся. Негромко, надрывно. Отчаянно.       Конечно, тут всё в порядке. Разумеется, если бы что-то случилось, в штабе Ордо Фавониус слухи распространились так же быстро, как чума. Дилюк в порядке и способен защитить как себя, так и своих подчинённых. Но лучше было убедиться? Увидеть своими глазами?       Кэйа оседает на землю, будто вся сила в ногах заканчивается. Хочется сказать, что Дайнслейф ошибается. Хочется сказать, что это просто Орден Бездны с ума сходит, монстры совсем обнаглели и скоро все утихнет. Обязательно утихнет — и больше никто не вспомнит.       Но под повязкой, скрывающей глаз, нещадно пульсирует. Метка проклятия жжётся; клеймо, о котором не забыть. Клеймо, всегда напоминающее, что, возможно, Дилюк правильно делает, что ненавидит его.       Сзади слышатся шаги и чувствуется сгущающаяся затхлая энергия. Если это не Дайнслейф, то Кэйа, на самом-то деле, не против, если его убьют. Не против, потому что мертвецы восстают, вылезают из могил, надевают доспехи из пепла и сожжённых надежд, а призраки прошлого оглушительно хохочут на ухо, холодными когтями за мягкую душу цепляясь — насквозь, лапами в стороны ведут, разрывая, оставляя рваные болящие полосы.       Бремя.       Долг или верность?       Долг или верность — что ты выберешь, принц уничтоженного королевства?       На плечо ложится холодная рука, но он глаз не отводит, смотрит внимательно, жадно, будто пытаясь на сетчатке образ Дилюка отпечатать — чтоб один раз и навсегда. Сколько раз хотелось прийти и глотку драть в извинениях, стоять на месте до момента, пока с ног не свалится. Чувство вины жрёт изнутри заживо, острыми зубами впиваясь в живую плоть, клыками раздирая, вырывая куски и с чавканьем прожёвывая.       Возможно, Дилюк правильно делает, что ненавидит его — лживого насквозь, ещё одну тварь, вылезшую из руин, рождённую Бездной.       Грешник и безбожник.       А сердце сжимается до боли, до крошечного комка, алой кровью заливая всё вокруг.       Кэйа бросает ещё один взгляд на территорию особняка, а затем — снова на Дилюка и, махнув Дайнслейфу, разворачивается обратно в сторону города.       Дилюк наконец поднимает голову к небольшому холму справа от винокурни.       И коротко усмехается. Для шпиона у Кэйи отвратительные навыки.            Следующие несколько дней выдаются тяжёлыми. Если раньше этот паразит приходил только в его, Дилюка, смены — будто специально, то теперь проводит едва ли не каждый вечер в таверне. Чарльз высказывает обеспокоенность — разумеется, все знают, что капитан кавалерии завсегдатай таверн после рабочего дня, но. Дилюк лишь раздражённо потирает виски.       И сжимает руки в кулаки до боли, до жжения пламени на ладонях. Под глазом у Кэйи залегает тёмный круг — этот придурок вообще спит? — и сам он ведёт себя слишком наигранно (во всяком случае, намного больше, чем обычно); смеётся совершенно неестественно, шутит громко, заливая в себя полуденную смерть так, будто это — вода.       Дайнслейф заявляется под конец вечера как всегда неожиданно и без какого-либо предупреждения, ходит будто у себя дома, смотрит осуждающе, глазами ищет иссиня-чёрную голову, идёт целенаправленно и молча садится по правую руку. Мой принц, говорит.       Раздражает. Это так раздражает; Дилюк делает глубокий вздох и, кажется, начинает считать до десяти, потому что желание швырнуть стакан в лицо его господина дичайшее. И погнать отсюда огненным фениксом прямо до рыцарских казарм.       Дети проклятого королевства, последняя царская кровь и его верный пёс, плюётся Дилюк, когда они остаются наконец одни в Доле ангелов. Кэйа напрягается заметно, будто к броску готовится; как змея — или он ею и является, такой же ядовитой и пригретой у сердобольного хозяина на груди. Крио глаз бога мерцает в пропахшем алкоголем зале, в свете догорающей свечи, воском капающей на деревянный пол. Температура точно падает, изо рта вырывается крохотное облако пара. Собственный глаз бога жжётся на бедре, словно резонируя с прошедшим холодом. Кэйа рот открывает, чтобы выплюнуть что-то не менее едкое, но Дайнслейф опережает, вытянувшись во весь рост, будто пытаясь собой закрыть. На его лице — метка древнего проклятия, уходящая под воротник тёмного камзола, голубыми прожилками переливаясь.       — Мой принц, — обращается он к Кэйе, — не стоит, пойдёмте.       Кэйа в ответ издаёт смешок, гордо голову подняв. Проходит мимо, показушно руки отряхивая, за фальшивой надменностью спрятавшись. Дилюк раздражается лишь сильнее: маску эту хочется содрать с мясом, оголив то безобразное, что скрывается под. И взгляд загнанный, и...       Стоило обо всём рассказать Джинн. Обо всём: с самого начала, с самого появления Кэйи на территории особняка Рагнвиндров. Рассказать, что того послали сюда, в Мондштадт. Что ему наверняка известно чуть больше о неминуемо несущемся на них шторме.       Быть может, если разразится война, то именно Кэйа её возглавит, поведя войско тварей против Мондштадта. Встанет во главе, проносясь по ветряным равнинам, окуная всё, чего коснутся копыта его лошади, в чёрно-алое пламя, наполняя воздух запахом палёного мяса. Быть может, но верить в это не хочется совсем. Верить хочется в то, что он останется здесь, будет бороться за людей. За них.       Стоило обо всём рассказать Джинн. Сказать, что у неё прямо под носом предатель и лжец. Но Дилюк, пересекаясь с ней на улицах, лишь сдержанно здоровается.       У Кэйи на голове серебряный венец, покрытый льдом. И будущее его скрыто в кромешной, шипящей тьме.       В следующий вечер он напивается настолько, что Дайнслейфу, сверкнув голубыми глазами, приходится едва ли не на себе тащить. И в таком состоянии паразит готов работать — вызвать могут и среди ночи, и всё, что он сможет сделать — самолично напороться на меч. Свой же.       С другой стороны, это может быть и к лучшему.       Дилюк хмурится сильнее, выходя в пустой зал таверны, а затем, словно обессилев, опускается на высокий стул у барной стойки. Смотрит в одну точку: на пляшущее пламя, на горящий фитиль свечи, висящей у входной двери.       Змея на горле сжимается сильнее, шипит, касается холодным языком бледной кожи.       Потому что знает, если Кэйе будет угрожать что-то — то ринется ведь первый защищать, собой закрывая. И ничего не сможет сделать с этим. Ровно так же, как и с мерзко ноющим сердцем внутри пылающей грудной клетки.       — Они хорошо спелись, — говорит однажды Розария, облокотившись на каменную стену Доли ангелов и поднося к губам сигарету, оставляя след фиолетовой помады. — Такие, — хмыкает, — неразлучные. Ничего не хочешь сделать?        — А ты давно влезаешь в чьи-то дела?       — На вас без слёз не взглянешь, — пожимает плечами.       Дилюк делает глубокий вздох:       — Сейчас разве не время вечерней службы?       Розария выпускает кольцо дыма, сизым следом поднимающегося высоко в небо, растворяющегося в воздухе. От неё пахнет табаком, немного алкоголем и чем-то ещё. На белом воротнике несколько тёмных кровавых пятен, впитавшихся в ткань; на бледной шее засохший развод. Значит, для пострадавших от монстров людей припахали и монахинь.        — Считай, я замаливаю твои грехи.       — Ты пришла сюда явно не для того, чтобы исполнить сестринский долг перед церковью.       — Святой Барбатос снизошел до этой рабы божией, — будничным тоном говорит она, — и явил ей откровение в видении, где павлина приносят в жертву храму Тысячи ветров.       Дилюк несколько секунд хмурится, а затем шире открывает глаза. Он порывается что-то сказать, но Розария, оттолкнувшись руками от стены, быстрым шагом отходит, бросая на прощание небрежное:       — Неисповедимы пути господни.       Ему требуется минута, чтобы сложить два плюс два. И, матерясь хуже, чем Вагнер, понестись к конюшням.       В воздухе стоит запах железа. Бьёт в нос, забирается внутрь, заставляя желудок в неприятном спазме сжиматься. Под ногами хлюпает; трава мокрая от крови. В лунном свете кажется, будто она чёрная, вязкая, словно сама Бездна. Ядовитая.       Дилюк его ненавидит. Ненавидит всё, что с ним связано. Но стоит на руинах храма посреди трупов; атмосфера тяжёлая, энергия сковывает, будто пытается раздавить, расколоть его череп так же, как и острый меч — голову хиличурла, тело которого Дилюк, поморщившись, переступает. Из-под съехавшей маски виднеется часть уродливой морды.       Это вообще не его дело. Не его дело, повторяет у себя в голове снова и снова, спрашивая, что вообще тут делает. Зачем сорвался, будто земля под ногами рушится? Паразит, в конце концов, сильный воин, так ещё и ходит с охраной, неужели пёс не кинется кусаться, если на хозяина дурно посмотрят?       Покинувший гнездо павлин находится сидящим у обрыва.       Кэйа оборачивается на звук шагов, коротко вздрогнув; вглядывается в темноту, и, видя, кто здесь, сжимает челюсти, выпрямляя спину.       Лживый.       Светлый мех накидки, как и белая рубашка, запачканы кровью — чужой. Блестит в тусклом лунном свете, сверкая, будто драгоценные камни или окрашенные ледяные кристаллы.       — И что привело Вас сюда в столь поздний час, мастер Дилюк? — плюётся ехидно, но взгляд — потухший и усталый.       — Такая важная шишка, — хмыкает в ответ Дилюк, подходя ближе, — и одна?       — В отличие от тебя, — Кэйа вздыхает, — я не нуждаюсь в няньках.       Они сцепляются словами; в воздухе трещат элементы, грозясь или спалить всё к Бездне, или заморозить в вековых льдах. В воздухе трещат элементы, и одежда — Дилюк, схвативший Кэйю за грудки, с силой встряхивает, наблюдая, как на чужом лице расцветает, словно цветы по весне, наглая ухмылка — бесстрашная, бросающая вызов. Что ты сделаешь, Дилюк? На что же ты готов пойти, верный герой Мондштадта? Может, сделаешь всем одолжение и просто избавишь монстров от их короля, собьёшь главную фигуру на доске — а остальные рассыплются сами, словно пыль, исчезая в ночных кошмарах, оставляя после себя зыбучее ничего.       Отомстишь за себя, за годы, прожитые во лжи? За свою душу, сквозь трещину в которой сочится обжигающий огонь — за всю боль, что приходится терпеть день за днём, день за днём...       Кэйа хрипло смеётся; отшатывается, когда собственное лицо встречается с чужим кулаком, но не падает. Слизывает кровь, тонко текущую из разбитого носа.       Раздражает.       Внутри всё клокочет от ярости, холодом обжигает. Кэйа нападает следом: змеёй бросается, пытается ударить; Дилюк вовремя уворачивается, за руки хватает; чувствует удар носком сапога под колено, падает, потянув паразита за собой. Он с болезненным шипением стукается затылком о землю; Кэйа скалится, острые клыки обнажая, словно вцепится сейчас прямо в глотку, вонзая, прокусывая, выдирая одним движением трахею. Он — затягивающая на дно тьма. Рычат, перекатываются — и снова, снова, снова; повязка, аккуратно завязанная на затылке, падает. Дилюк замирает, словно ударяют льдом по голове — смотрит внимательно, моргнуть боясь.       Кэйа откидывается на траву и глядит нахально. Древнее проклятие тянется от нижнего века, уходит вглубь глаза, в чёрную склеру, пульсирует; бездна зрачка окружена ослепляющим золотом.       У него внутри всё холодеет. Лихорадочно перебирает в голове сотню вариантов, как можно парировать очередные слова Дилюка; как можно зацепить в ответ, выстроить в миг обрушенные ледяные стены вокруг себя заново, спрятаться в коконе, чтобы не достать. Скрыться, но не сжечь то немногое, что от него остаётся. Сжимается весь невольно, ожидая, когда его назовут очередной тварью Бездны, но выражение лица у Дилюка совершенно нечитаемое. Он смотрит удивлённо, а затем медленно наклоняется ближе, весь воздух из лёгких выбивая. Кэйе кажется, что сердце биться перестаёт, когда чувствует на своём лице чужое тёплое дыхание. И моргнуть боится, потому что стоит глаза хоть на мгновение закрыть — и всё пропадёт, исчезнет.       Смуглая кожа под пальцами тёплая, раскалённая. На шее чувствуется небольшая полоска шрама от какой-то старой раны. Полоска шрама и сумасшедший пульс. От Кэйи пахнет вином и лилиями.       Дилюк ненавидит его. Ненавидит до щемящего чувства под трескающимися рёбрами.       Кэйа лжец.       И Дилюк, собственно, тоже.         Аделинда приходит в настоящий ужас, когда видит их на пороге винокурни — взъерошенные, перепачканные травой и кровью — своей, чужой. Кэйа неловко мнётся на пороге; Дилюк, раздражённо (раздражённо ли?) цыкнув, толкает паразита в спину.       Не без усмешки — совершенно беззлобной — наблюдает, как у павлина хвост отпадает и сам он ссыхается до растерянного птенца. Испуганного, ищущего, в какой безопасный угол забиться, но при этом не опускающий гордо задранный подбородок.       И Дилюк ненавидит его. Всей своей душой, всем собой — пытается снова и снова он себя убедить, запихивая и сердце колотящееся, и воспоминания жгущие далеко-далеко, навесив медленно плавящийся под высокими температурами замок. Раздражаясь, когда что-то вылезает наружу.       Дилюк ненавидит его. Ненавидит настолько сильно, что к стене толкает, прижимая своим телом чужое, ладонями скользя по его плечам вниз, находя руки — в мозолях от постоянных тренировок и битв с мечом, с длинными тонкими пальцами, будто у пианиста. Кэйа смотрит пристально — с плещущимся страхом на морском дне, с морозящей воздух надеждой. Дыхание смешивает, глаз закрывая, падая в воду, отдаваясь бурлящему течению. Целует трепетно, ожидая, что его оттолкнут сейчас, что начнётся новая драка — а потом погонят его фениксом взашей отсюда как можно дальше, возомнившую о себе слишком много тварь из Бездны, проклятого грешника.       Дилюк ненавидит его. Так, что прижимает сильнее, на поцелуй отвечая, лёд топя запалом. Голова идёт кругом; ладони скользят от кистей обратно вверх, к шее, чуть сжимая, чувствуя под пальцами скачущий галопом пульс, опускаясь ниже, к наполовину застёгнутой чистой — его — рубашке, вытаскивая несколько пуговиц из петель, а затем проникая под тонкую ткань. У Кэйи живот от прикосновения поджимается; он издаёт полузадушенный звук, когда Дилюк отстранятся — тянется снова.       Собственное сердце сжимается, колотится, удары пропускает.       Дилюк ненавидит его. А ещё, в первую очередь, себя. За то, что признаться не может — не ему, так себе хотя бы. Если Кэйа — лжец, то он сам ещё и трус.       — У тебя сейчас уши такие же, как и волосы, — в полголоса говорит.       — Замолчи, — качает головой, не отходя, — пожалуйста.       — Тогда, может, сам мне рот закроешь?       О, он закроет.         Дайнслейф появляется на утро. Смотрит неодобрительно, но прямо ничего не говорит, стреляет ледяным взглядом на поражение.       — Мой принц, — говорит наконец под цоканье копыт, когда они отъезжают от винокурни, — это...       — Это касается только меня и Дилюка, — отрезает Кэйа. — Спрингвейл позавчера эвакуировали, — меняет тему.       Дайнслейф вздыхает. И, покачав головой, согласно кивает:       — Я проходил вчера там. В деревне ещё не было монстров, но Вестники точно побывали, от них несёт порчей сильнее, чем от всей Каэнри'и вместе взятой. Разлом тоже опустел от людей. Ваше Высочество, двигается нечто, чего нельзя избежать.       «Ты — последняя надежда», наверняка добавляет Дайнслейф про себя. Как будто Кэйа этого не помнит, как будто он может забыть об этом хоть на мгновение. Проклятие жжётся, ноет, тянется обглоданными личинками руками к нему, в тисках сжимает.       Что-то грядёт. И это «что-то» оставляет после себя ядовитую горечь, холодное и липкое, будто паутина, отчаяние, смешанное с могильной безысходностью.       Долг или верность?       Целая нация, тысячи и тысячи жизней, возлагающие на него надежду о спасении или собачья преданность месту, что приняло и взрастило?       Дилюк должен был не целовать его, в руках согревая, а вонзить меч прямо в сердце. В груди обрывается, тянет, хлюпает. Дилюк должен ненавидеть его всем собой, как и Кэйа и думал — надеялся в глубине проклятой души.       Хочется прыгнуть откуда-нибудь с Пика Буревестника, например. Без планера.         Наспех подлеченная рана на боку неприятно болит. По телу рассыпаны свежие ссадины и синяки, оставшиеся после сражений; последние несколько недель выдаются чересчур тяжёлыми. Отношения с Дилюком странные, непонятные, будто в любое мгновение это негласное перемирие треснет и осколками рассыплется под ногами. Они сближаются — ещё как сближаются — но есть по-прежнему какая-то дистанция, высокая стена, через которую, как бы он не старался перелезть, всё равно обрывается, падая обратно. Они не говорят об отце Дилюка или о том, что произошло после его печальной кончины; избегают, увиливают, темы переводят.       Но иногда срываются, дерутся до соплей кровавых, зализывая раны друг другу после.       Кэйа переглядывается с Дилюком, смешивающим для какого-то столика напиток; следит внимательно, под кожу сильнее забираясь. Жар топит лёд, растекающийся по венам.       — Нечестивы помыслы твои, — произносит вслух Розария.       — Какого ты плохого обо мне мнения, — тихо хохочет Кэйа, — да как я могу?       Дилюк красив до спёртого дыхания. И достоин он только самого лучшего, достоин быть счастливым.         Джинн ночует на работе, ведёт переговоры с Цисин, укрепляя союз, чтобы, в случае чего, у них было хоть какое-то подкрепление. Она взывает к Архонту ветров, боясь того, что может быть. Монстров не просто больше — они сильнее, проворнее, умнее. В столице объявлен комендантский час, после которого на улицах могут присутствовать только патрулирующие рыцари.       — Близится война. Орден Бездны продолжает подбрасывать дров в пламя, затронув Каэнри'а. Уже не выйдет закрыть глаза и не вмешиваться, — говорит Дайнслейф тем же вечером, патрулируя вместе с Кэйей город. — Ваше проклятие проснулось, откликнувшись на зов. Ещё есть шанс.       — Шанс, шанс... — мотает головой Кэйа, цыкнув языком.       — Проклятие нельзя снять, если оно сплелось с душой, но у Вас пока есть на это возможность.       Быть преданным до конца, но умереть от порчи, стать уродливым монстром, потеряв человеческий облик и рассудок, или стать для всех предателем, но спастись и спасти других?       Дайнслейф, чуть помолчав, продолжает:       — Вы очень спокойны. Есть какой-то план, мой принц?       — Нет, — раздражённо ведёт плечом Кэйа, словно пытаясь сбросить лежащий груз ответственности, — я даже не знаю, что хочу съесть на ужин. О каком плане ты говоришь?       — Вам нужно занять сторону.       Кэйа сжимает руки в кулаки.       Сторона, сторона, сторона, набатом стучит в голове, камнями к земле придавливает, кости дробя. Обломки впиваются в мясо, режут.       — Я знаю. Но как я могу выбрать? — наигранно беспечно пожимает плечами.       — Ваш отец был бы недоволен. Так или иначе, Вы — наша последняя надежда.         Дилюк говорит, что это ненависть. Яркая и сжигающая, уничтожающая, повторяет как мантру. Пытается убедить себя снова. Бросается колкими, холодными фразами, оттолкнуть пытается — ради него, ради себя. Чтоб не было больно до трясущихся рук, до выворачивающего нутро отчаяния, до раздирающего горло крика.       Есть ли у них будущее?       Возможно ли у них вообще хоть какое-то будущее или они оба обречены?       У могилы отца Дилюк клянётся: если Кэйа Альберих откажется от Мондштадта, он лично убьёт предателя.         Меховая накидка летит на пол под хриплый смех Кэйи — такой хриплый, что у Дилюка воздух на секунду перехватывает. В местах, где он касается, кожа горит, воспламеняется, следы ладоней оставляет красными пятнами.       Паразит ухмыляется — с вызовом, без этого никак, без этого он не может. Прогибается в спине, чувствуя спиной чужое тело, почти вплотную прижимающееся. Дилюк наклоняется, носом в шею утыкаясь; втягивает запах, горячо выдыхая, оставляет почти невесомый поцелуй у основания шеи, затем прикусывая слегка — так, чтобы по телу Кэйи прошла ощутимая дрожь, исчезла эта чёртова ухмылка раз и навсегда. Берётся за ткань белой рубашки, тянет вверх, вытаскивая из брюк, прижимается ещё ближе — хотя куда ещё ближе — расстёгивает неспеша. Залезает под, кончиками пальцев рисуя на коже узоры; проводит по позвоночнику, слыша рваный вдох. Сыплет поцелуями по шее, плечам, спине.       Кэйа едва ли не грудью прижимается к барной стойке; сердце заполошно колотится в груди. Не хочется думать ни о чём, кроме этих рук на своём теле, о разгорающимся пожаре внутри. Ни о Мондштадте, ни о Каэнри'и, ни о долге, ни о верности, ни о чём. Застрять в этом моменте, проживать день за днём, пока тошнить не начнёт. Ягодицами прижимается к чужому паху, смеётся — пытается — довольно:       — Так льстит, что сам мастер Дилюк настолько рад меня видеть.       Дилюк рычит в ответ, кусает сильнее; у Кэйи мир под ногами трещит, трясётся, кусками расходится. Хочет сказать что-то ещё, но из горла вырывается только несдержанный стон. Будто всё его тело превращается в желе; тает, лужей растекаясь.       Какова ирония, червём скользит мысль в уплывающем сознании, месяца два назад он тайком следил за Дилюком и смотрел украдкой.       А сейчас дышит быстро, рот приоткрыв; плавится под руками этого самого Дилюка, расстёгивающего узкие брюки, целующего совершенно бесстыдно, касающегося нежно-нежно.       Дверь в таверну на мгновение приоткрывается, впустив едва уловимый табачный запах, и тут же тихо закрывается обратно. Кэйа фыркает; изворачивается, поворачиваясь к Дилюку лицом, лбом прислоняясь к его, смотря в пылающее марево алых глаз. Думая, если его смерть — такая, то готов умирать хоть тысячу раз; и нетерпеливо целует.         — Да спасёт ваши грешные души Барбаритос, — говорит следующим днём Розария, стоит Кэйе заглянуть в Собор по делам.       — Отмолишь?       — За бутылку вина, — кивает она.         Он не сражается, он танцует с мечом. Двигается легко, словно летает; воздух трещит от ледяной элементальной энергии. На лёд капает кровь; голова монстра слетает с плеч — туша валится на землю, несколько раз дёргается в предсмертной судороге и застывает навсегда. В голове — злость; злость на судьбу, на отца, на самого себя.       На лицо брызжет кровь. Лезвие меча с мерзким хлюпаньем выходит из глотки хиличурла, подбежавшего на опасно близкое расстояние; существо глухо валится на землю, лапами хватаясь за рану; захлёбывается собственной кровью, хрипит, дёргается, пожираемое страхом.       Будущее... да какое у них с Дилюком будущее? Лишь сплошная мечта. Кэйа должен взойти по тёмным ступеням и сесть на ледяной трон, пока по его правую руку стоит Дайнслейф с острым клинком в руках. Бывший капитан дворцовой стражи и последний наследник династии чёрного солнца, какое же нелепое совпадение. Должен взять власть в свои руки, заковав себя в кандалы, спасти свой народ.       Отбрасывая от себя тушку шамачурла, он быстрым движением стряхивает излишнюю кровь с меча. Дышит через рот, кивает нескольким рыцарям у противоположной стороны небольшого лагеря, построенного прямо у дороги натерпевшегося Спрингвейла.       Тыльной стороной ладони стирает бегущие по щеке капли, размазывая кровь сильнее. Рыцари сообщают, что здесь они закончили; Кэйа хвалит их за хорошую работу. Мне надо отлучиться по одному важному делу, говорит, отправляйтесь обратно в столицу.       Его собственные желания, в конце концов, не имеют никакого права жить. Серебряный венец на голове и чёрное солнце.       И больше выбора нет.       Дайнслейф где-то рядом, Кэйа знает — чувствует. Проклятая метка пульсирует сильнее, словно радуется, словно зовёт к себе, зовёт на родину, зовёт к предназначению — не смей забывать, кто ты.       Безысходность топит с головой, держит крепко, пока задыхаться не начинаешь.       Всё нутро стремится к пламени, к Дилюку, но удел его — лишь лёд и холод.        Дилюк находит его всё на том же обрыве у храма Тысячи ветров. Садится безмолвно рядом, опустив на сухую землю тяжёлый двуручный меч, запачканный в крови монстров, попавшихся по пути сюда. Солнце почти исчезает, оставляя после себя прохладный ветер и яркое оранжевое небо, медленно становящееся глубоким синим.       Кэйа поворачивает голову вправо. Смотрит на Дилюка; на его спокойное лицо, не искаженное напускным гневом и раздражением. Сам не замечает, как собственная рука тянется к чужой. Кончиками пальцев касается осторожно, боясь, будто всё это — и правда лишь затянувшийся сон. Дилюк на мгновение прикрывает глаза и хмурит брови, а затем ловит смуглую ладонь в свою, держа крепко. Руки Кэйи тёплые. Тёплые, как и он сам.       В груди щемит. Щемит так сильно, что он готов сердце заморозить, лишь бы не ныло. Сломать рёбра своими руками, распотрошить всё внутри, вырвать с корнем, бросить к ногам.       Возможно, это последний раз, когда они могут вот так вот сидеть. Плечо к плечу, рука в руке.       Проклятая метка пульсирует под повязкой.       Долг или верность? Откажешься от всего: от службы, от чувств? Наденешь серебряную тиару, сбросив с себя личину простого капитана кавалерии, становясь тем, кем рождён, счастливая звезда и последняя надежда?       Грудную клетку рвёт, рвёт на две части, перемалывает внутренности. Принять судьбу или быть сожранным проклятием, стать таким же монстром и всё равно воссоединиться со своим народом. Верность обернётся неминуемой смертью, долг — снятым проклятием.       Дилюк должен прожить счастливую жизнь, продолжить дело своего — их — отца, заиметь наследника и передать семейный бизнес. Кэйа должен оплатить грехи своих людей собственной кровью, стать их спасением, поднять великую нацию с колен. Пути, что расходятся; закрывает глаз, делая глубокий вздох. В носу чувствуется призрачный запах крови; сглатывает вязкий ком слюны, вставший в глотке, кислород перекрывающий.       Они обречены с самого начала.       Но пока Дилюк держит его руку в своей, почему-то кажется, что они смогут со всем справиться.