Цена крови

Четырнадцать лет назад, лето после окончания школы. Италия, Рим.

      Мать наверное решила, что Вика поссорилась с друзьями, раз согласилась провести лето с ней, а не как в последние несколько лет — с Дашей в жарком Сочи, у их родственников; с вопросами не донимала, и Вика едва ли не первый раз в жизни была рада отсутствию интереса к ее личным делам. Что она могла бы сказать? Рассказать про нацистов в «Логосе», которые заразили всех вирусом, или о том, как парень признался в любви, а потом приставил к ее голове пистолет, а теперь он арестован за преступления против человечества. Все это казалось таким безумием, что просто хотелось забыть, оставить позади, пережить побыстрее лето и окунуться в новую, студенческую жизнь.       Видеть как любезничали мать и ее новый муж было невыносимо — это как случайно насыпать в чай ложек пять сахара вместо одной, приторно до тошноты. Прикрываясь любовью к Риму, Вика уходила из дома и бродила по улицам, переходила от музея к музею, но город мечты потерял все свое очарование, теперь напоминая только о разбитом сердце.       Испанская лестница насчитывала сто тридцать восемь ступеней — Вика столько раз спускалась по ней к фонтану, творению Пьетро Бернини, что успела их все сосчитать. Каждый раз, возвращаясь сюда, она сжимала в руке монетку, но так и не решилась кинуть, понятия не имея, что загадать, и вот она снова стояла у фонтана среди толпы туристов, утопая в хоре голосов. Монетка лежала на раскрытой ладони, Вика подбросила ее вперед, и та упала в воду с небольшим плеском.       «Я хочу научиться быть счастливой». — Загадала она, но знать бы еще, что это значило. Быть с Максом, дождаться когда-нибудь, что он бросит Лизу? Вика не верила, что подобное вероятно, да и от любви к Морозову остались только тлеющие угли — переболела. Когда она оказалась среди других учеников под прицелом людей Карла Флейшера, а на другой стороне Алексей удерживал Тасю, закрыв ей глаза, Вика повзрослела. Несбыточным мечтам в ее жизни места больше не было.       Со смешанными чувствами Кузнецова отошла от фонтана. Прятаться в далекой Италии больше не хотелось. Она еще не знала, что значило быть счастливой, но очень хотела научиться.

Настоящее время

      Мария Кузнецова больше не казалась Алексею строгой и холодной женщиной, как на портрете, что рисовала раньше Вика. Может, дело было в том, как она выглядела — в загородном доме строгие костюмы и платья сменились более уместной одеждой; а может, дело было в том, что на фоне Инги, ворвавшейся в его жизнь так внезапно, любая другая без труда получила бы приз «мать года».       — Алексей, вы как раз вовремя. — Даша привела его прямиком на кухню в цепкие руки своей бабушки. — Эта принцесса уговорила меня на шашлыки, но признаться, мы обе ничего подобного никогда не делали. — Барышников тоже не делал, не довелось, но признавать не стал, молча взял у Марии миску с замаринованным мясом. Отказывать женщинам семьи Кузнецовых у него получалось плохо.       Мария имела удивительный талант не задавать личных вопросов, но держать ход беседы в нужном для нее русле. Спросила немного про работу Вики, видимо дочь не делилась с ней подобными вещами, про его собственный проект, потом накрыла на стол, а после ужина ушла в дом, тактично оставив Алексея с Дашей одних.       Вечерело, Даша убежала к подружке-соседке смотреть вечерний мультик, молчание телефона Кузнецовой действовало на нервы. Алексей успел поговорить с Антоном и с Комаровым, узнав от них про ситуацию с «Черным лебедем», но его одиночество не продлилось долго — Мария появилась в беседке с двумя чашками чая на подносе и начала издалека, поблагодарив его за помощь с мясом, хотя в этом не было необходимости, он же старался для Даши.       — Это ведь была твоя мать? — Леша не сразу понял, о ком спрашивала Мария, он был уверен, что Инга не скрывала родства. Выходит, ошибся. — Похоже, у вас непростые отношения.       — У нас их нет, никаких. — Будь на месте Викиной матери кто-то другой, этого разговора не было бы. Лишь одному человеку он позволял вести подобные беседы. Но в глазах Марии теплилось что-то такое — Вика точно так же смотрела на Дашу, и Алексей ответил ей, как есть.       — Она наверное была совсем молодая, когда ты родился. Иногда так происходит, мы не выбираем, когда стать родителями, и инструкцию к детям в роддоме не выдают. Уверена, ты понимаешь. — Подкрашенные губы тронула мягкая улыбка. — Я знаю, что не стала Вике хорошей матерью. Она думает, что я вернулась в Россию из-за развода, но наоборот, я развелась, потому что хотела вернуться. Прошлого уже не изменить, но у меня есть дочь и чудесная внучка, и я хочу наладить наши отношения. Твоя мать наверняка хочет того же. Для любой мамы важны ее дети. — «Не для любой» — хотел ответить Барышников, но наконец-то ворота пришли в движение, и показалась темно-вишневая южно-корейская машина Вики.       — Кузнецова, есть такое устройство современное, телефон называется. — Алексей не хотел пугать ее и не собирался подкрадываться, шуршание гравия на дорожке не скрывало его шагов, но Вика вздрогнула.       — Я, кажется, оставила его в машине Комарова или где-то еще. — Усталость тенью пролегла на ее лице, но было что-то еще.       — Слышал, что с твоим исследованием все хорошо.       — Да, спасибо. Ты очень помог. — Уголки ее губ дрогнули, но улыбке не очень-то верилось. Кузнецова будто очертила вокруг себя круг и не собиралась из него выходить.       — Что-то случилось? — Алексей почти коснулся ее, но Вика не позволила ему этот жест, успела увернуться, и его пальцы схватили воздух.       — Нет, — ответила она непринужденно, но слишком быстро, а тонкие пальцы нервно сжали ручку сумки, всего на мгновение, но от его внимания не укрылось.       — Звучит неубедительно.       — Я спала пару часов, день был длинный. — Она не убедила Барышникова, отметила Вика с досадой, огибая его, чтобы направиться к дому. В ночной тишине его шаги звучали чересчур резко и грубо. Алексей намеревался добиться ответа, шел следом, и закрыть перед ним дверь не удалось. Она не могла говорить с ним, не сейчас, после разговора с Ингой, чьи слова так и звучали в ушах, как проклятие. Мать Барышникова говорила с Викой долго, сказала много всего, но одной фразы оказалось достаточно, чтобы напугать.       «История повторяется, понимаешь?»       Хотелось убежать от проникновенного взгляда и тихих слов Инги Барышниковой, избавиться от звучания ее голоса, но больше всего Вика боялась, что Алексей все поймет. Надави он сильнее, у нее не хватит сил противостоять и скрывать истинную причину своих тревог.       «Привязанности делают нас слабее» — кто говорил ей эту фразу? Вика не помнила, однако смысл осознавала очень хорошо, глядя на Барышникова, приближающегося с ней. Она сбежала: устремилась в ванную комнату, ведомая раздражением. На Игну, сумевшую посеять в ней сомнения; злостью на себя и свою слабость. Но, поддавшись эмоциям, поймала себя же в собственную ловушку.       После возвращения из Гамбии и инцидента в больнице Вика так и не смогла пересилить себя, чтобы зайти в душевую, пользовалась ванной в комнате Даше или гостевой, но сейчас под влиянием эмоций примчалась к себе. Барышников тоже вспомнил про ее страх — замер на пороге, с любопытством ожидая, что же она сделает дальше. Отступать было некуда, Вика потянула вниз молнию и позволила платью скользнуть на пол по ее ногам. Серые глаза стали темными, как асфальт после дождя, улавливали каждое ее движение, когда вслед за платьем на пол упало тонкое кружево нижнего белья. Должно быть, она сошла с ума, вот так взяла и разделась перед ним. Волнение вызвало дрожь до мурашек по коже, но в нем смешалось и другое чувство, холодком пробежавшее по пояснице — страх перед маленьким замкнутым пространством за ее спиной. Нужно было сделать один маленький шаг и закрыть за собой стеклянную дверь, которая отделит от Алексея и закончит разговор, но Вика окаменела и не могла пошевелиться.       — Леша, что ты?.. — Голос плохо повиновался ей и прозвучал едва слышно — Барышников стянул друг за другом футболку и джинсы, отправив к ее одежде, а потом подцепил край черных боксеров и Вика не смогла договорить. Взгляд расширившихся глаз зацепился за отвердевший член. В своей наготе Барышников был по-мужски красив, сильный и несокрушимый, позавидовали бы греческие боги. У Вики перехватило дыхание от его вида и от охватившего ее возбуждения, но то, что сделал Алексей дальше, разбило ей сердце. Он вошел в душевую кабину, включил воду, проверив ее, а потом протянул ей руку.       — Иди сюда, не бойся. — Хрипотца и мягкость так удивительно сочетались в его голосе, и невозможно было противиться его магнетизму. Вика вложила ладонь в его пальцы и шагнула следом. Стеклянные стены душевой сомкнулись вокруг нее, шум воды обрушился на ее сознание, как будто кто-то выкрутил громкость звука на полную, но в следующее мгновение все стихло — широкие ладони Алексея сомкнулись на ее спине, и не осталось ничего лишнего, только он. Горячее напряжение растекалось в ней, проникая в каждую клеточку кожи. Вика обхватила его за шею, прижавшись крепче, и встретилась с ним взглядом — Алексей смотрел с беспокойством, но не увидел того, что искал. Он встал между Викой и ее страхом, и в этот момент она осознала, насколько сильно доверяла ему и насколько перед ним уязвима.       Она коснулась губами уголков его губ, мягко изучая, пробуя на вкус. Наверное впервые он позволил ей это, не перехватывая инициативу, но его выдержка таяла как лед посреди пламени. Подтолкнув Вику к стене душевой, Барышников прижался к ней, жадно врываясь в ее рот, его ладони скользили по плавным изгибам ее тела, губы оставили влажную дорожку на шее, следуя за каплями воды ниже, пока не обхватили по очереди отвердевшие горошины сосков. Вика выгнулась ему на встречу, тело больше не принадлежало ей, он стер все границы между ними и подчинил себе, и теперь срывал тихие стоны с ее губ, упиваясь ими.       Кожа горела под касанием ладони Алексея, накрывшей живот, огонь зарождался там, где он касался ее, и разгорался все сильнее. Собственные пальцы цеплялись за его крепкие плечи, желание оголило нервы как напряженные провода. Барышников балансировал на грани, его прикосновения становились более жадными, хаотичными. Опустив ладонь ниже, он погрузил пальцы во влажные складочки, и тут же ускорился, и Вика почти ощутила, как сладкая волна окутала ее. Почти — потому что Барышников отнял руку, ощущения были такие, будто она прошла всю Сахару, добралась до бутылки воды, но, едва успела сделать глоток, как заветную жидкость отняли. Распахнув глаза, она поймала взгляд Алексея, утопая в лавине эмоций, его и своих собственных. Он глядел точно дьявол в самую душу, читая ее как раскрытую книгу, все самые заветные желания. Опустил руку на ее бедро, жадно сжимая, завел ногу за свою и вошел размашистым движением, наполняя собой до упора. Плавно качнувшись, он порывисто целовал ее, но поцелуй становился все более диким и необузданным, как и его толчки. Прижимая ее к стене душевой кабины — торсом, бедрами, — лишив малейшего контроля, он брал свое — то, что всегда принадлежало ему: ее тело; ее разум, ставший чистым как стекло, пока не ощутил, как она задрожала в его объятиях, а стоны смешались с шумом воды. Обхватив лицо Вики, Алексей всматривался в ее глаза, убирая с лица мокрые волосы, то жадно припадал к ее губам, двигаясь неистово, пока не излился, и даже после не желал отпускать, растворяясь в ней без остатка. И только успокоив свое сердцебиение, он немного отстранился, чтобы снова увидеть ее глаза.