Галатея (перевод)

Их переживания отчасти казались даже милыми. — Вы так бледны, — сказала няня. — Вам стоит побыть в спокойствии, пока прежний цвет не вернется. — Это и есть мой цвет, — ответила я. — Ведь раньше я была сделана из камня. Женщина слегка улыбнулась, натягивая одеяло. Мой муж предупредил ее о моей причудливости и о том, как болезнь заставляет говорить вещи, которые могут звучать для нее странно. — Просто лягте обратно, и я принесу вам что-нибудь поесть, — сказала она. Рядом с губой у няни была родинка, на которую я любила смотреть, пока она говорила. Некоторые родинки прекрасны и особенны, как пятна на кобыле. Однако другие бывают с волоском и мясистые, словно черви, и ее была именно из таких. — Лягте, — повторила она, потому что я так этого и не сделала. — Знаете, что хорошо скажется на моем цвете? Прогулка, — произнесла я. — Ну нет, — ответила она. — До тех пор пока вам не станет лучше. Чувствуете, как холодны ваши руки? — Это камень, — сказала я, — как я и говорила вам. Он не способен стать теплее без солнца. Разве вы никогда не прикасались к статуям? — Вы холодны, — повторила она. — Просто лягте, и все станет хорошо. Она стала немного поторапливаться, ведь я уже дважды упомянула камень, а это было сплетней для остальных нянь и неотложной причиной поговорить с доктором. Они, няня и доктор, трахались друг с другом, вот почему она так жаждала уйти. Иногда я могла слышать их через стену. Я не жалуюсь на то, чтобы она хорошо проводила там время, если оно таково, чего я знать не могу, — и говорю я это совсем не из пошлых мыслей. А потому, чтобы вы поняли, к чему я веду: для нее я была дороже будучи больной, нежели здоровой. Дверь закрылась, и комната распухла вокруг меня словно синяк. Я могла притвориться, что она казалась маленькой из-за няни, пока та еще была здесь, но как только она вышла, четыре деревянные стены, кажется, отстранились от меня, словно легкие, в которые глубоко вдохнули. Окно никак не помогало, ведь было слишком высоко, чтобы видеть с кровати, и слишком мало, чтобы пропустить достаточно воздуха. Пахла комната одновременно сладко и кисло, будто здесь лежали и потели тысячи страдающих людей, а затем топтали пол грязными ногами; и полагаю, так оно и было. Следующим зашел доктор и произнес: — Клои говорит, вы не соблюдали покой. — Простите, — сказала я. Ему нравилось это, однако вызывало и подозрения, ведь я ежедневно извинялась перед ним уже год. Ради него же я старалась разнообразить это — опустить взгляд, прикусить губу, повертеть пальцы. Однажды принялась плакать — и то был его любимый раз. Теперь я работала над обмороком, но пока что ничего толкового не вышло; для начала мне следовало долгое время учащенно дышать, но не было понятно, когда стоит начинать, ведь у меня не было более точных сведений о его приходах. Однако как только я сумею, то это определенно станет новым лучшим случаем. И доктор расскажет моему мужу, а тот в свою очередь осыпет его золотыми монетами, и все будут счастливы, за исключением лишь меня. Хотя я немного счастлива, когда думаю об этом. — Что вы делаете? — строго проговорил он. — Именно поэтому вы и больны. Видите ли, я встала на ноги, пока размышляла об обмороке. Теперь комната стала меньше некуда с доктором в ней, и к тому же он сегодня ел чеснок и пахло так, как каждый день его жизни, потому я подошла к окну подышать. — Сию же секунду лягте обратно, — сказал он. Затем, когда я подчинилась, он взял мое запястье и подержал. — У вас пульс медленный. Конечно, мой пульс медленный, ведь я была сделана из камня, но этого я не произнесла. А лишь сделала звук, мммм, похожий на раскаяние и в то же время заинтересованность. Я начала думать о том, что, начав бы я учащенно дышать сразу после ухода няни, то в этот момент бы уже могла потерять сознание. Однако я этого не проделала, и теперь было уже поздно. Я сказала: — Думаю, мне станет лучше, если я прогуляюсь. — Вы слишком слабы, — ответил доктор. — Что я скажу вашему мужу, если вы покалечите себя? — Я была камнем, — проговорила я. — Я не могу покалечиться от простой прогулки. — Достаточно, — произнёс он тем голосом, которым посылает кого-то за чаем. Чай — это то, что они приносят мне, когда я не ложусь; и я ненавижу, что они сидят рядом, пока я не выпью до дна, а затем начинает болеть голова, язык, и я мочусь в постель. Я ложусь обратно. — Вы правы, так лучше, — сказала я. — Мммм, очень хорошо. Я смотрю на него сквозь ресницы. Он стал что-то подозревать, и я завернулась посильней. — Вы правы. Я была так изнурена и сама того не знала. Я надеялась, что это должно спасти меня от чая. — Оставайтесь здесь, — сказал он. — Сегодня ваш муж придет вас проведать. Я подумала, что стоит приберечь для него объятие, ведь мне не дают чай во время визитов моего мужа. Он ненавидит запах мочи и любит, когда я могу использовать язык. Я ложусь и располагаюсь нужным образом. Это легко сделать не только из-за частой практики, но и, мне кажется, моей каменной части, которая помнит и рада вернуться в прежние линии. Сложным, однако, являются пальцы, на которые мой муж, как он любит говорить, потратил год, создавая их реальными, а не застывшими и комковатыми, как то делают ленивые скульпторы. Так что мне следует сосредоточиться и держать их в том положение, которое ему нравится, в противном случае это все испортит. Не знаю, сколько времени уже успело пройти, когда сквозь дверь до меня донеслись звон монет и восклицания няни. Ныне мой муж довольно богат и способен оплатить еще тысячу докторов, которые будут просить меня лежать. Если вам интересно, то богат он из-за меня, однако слышать такое ему малоприятно. Он говорит, что это в первую очередь дар богини, а затем и его собственная заслуга, ведь он был тем, кто создал меня из мрамора. После моего рождения... возможно, это не самое подходящее слово, но иначе я и не знаю, как говорить — проснулась? Вылупилась? Нет, еще хуже. Я ведь не яйцо. Я остановлюсь на “родилась”. После моего рождения он старался держать меня в помещении как можно больше, однако вокруг все время были слуги, и люди стали поговаривать о жене скульптора, и как она была странна, и что ее красота могла быть дарована лишь богами. Кто-то верил, кто-то нет, но мгновенно каждый из них захотел его скульптуру. Теперь он изваял деву за девой. Я спросила: — Как думаешь, кто-нибудь из них тоже оживет? — Конечно нет. Эти люди не заслуживают дар богини, — ответил он и вновь добавил, как хорошо обо мне заботился, одевал в шелка и увешивал цветками, драгоценностями, и приносил ракушки с цветными шарами, и молился богине каждую ночь. — Разве не проще было выйти за городскую девушку? — задалась я вопросом. — Они шлюхи, — ответил он. — На кой они мне нужны. Дверь открылась. — Оставьте и не тревожьте нас, — обратился мой муж к служанкам, хотя то было лишним, ведь они никогда нам не мешали. Но в последнее время мой муж чувствует себя властителем. Наступила тишина: он смотрел на меня, проверяя взглядом пальцы и все остальное. Я не открывала глаз, ведь моей работой было лежать неподвижно, чтобы он мог пролепетать: — Ах, моя красота спит. Пару раз в прошлом в подобные моменты я всхрапывала для правдоподобности. Однако это его совсем не устраивало. — Спит? — Он шагнул в комнату. — Каким глупцом нужно быть, чтобы такое произнести. Она ведь мрамор и ничего более. — Сел на колени рядом с кроватью и поднял руки. — О богиня! Почему же мне не суждено встретить такую деву и взять ее в жены? Почему подобное совершенство — мрамор, а не плоть? Лишь бы она была способна... — Он резко закрыл глаза руками. — Нет, я не могу сказать такого. Я подумывала всхрапнуть прямо сейчас, но получилось бы хуже прежнего. — Я не смею говорить о своих желаниях. Но, о великая богиня, тебе известна моя сокровенная тайна. Прошу, избавь меня от мучений. Его голова опустилась на постель, и я открыла глаза, ведь он не мог видеть меня через простыни. Волосы истончались, и я сосчитала голые пятна на голове. Три, как и всегда. Я вовремя закрыла глаза. Его голова поднялась, и он произнес: — Нет, быть того не может. Мне следует смириться. И его рука упала ровно на мое предплечье, и он слегка прижал ее в своей агонии. — Что это? — Он пристально взглянул на мою руку. — Может ли? Я клянусь, что она теплая. Теплее обычного камня. Он мотает головой, откидывая ненужные мысли. — Нет, я все это выдумал. Или же солнце заставило мрамор потеплеть. В комнате, конечно же, нет солнца, однако было не время это говорить. — Богиня, не дай мне сойти с ума! — Он стал грубо ощупывать мои бедра и живот, проверяя, прежний ли они камень. Я возгордилась тем, что не дрогнула. — И все-таки я клянусь, клянусь собственной жизнью, он теплая. О богиня, если это сон, то позволь остаться в нем. — Затем он прижал свои губы к моим. — О, живи, моя жизнь, живи, моя любовь. Именно тогда мне следовало открыть глаза, словно росистый олененок, и увидеть, как он склоняется надо мной, подобно солнцу, и издать тихий вздох удивления и благодарности, а затем он оттрахает меня. После этого я легла бы на его плечо. Я сказала: — Любовь моя, я скучала по тебе. Он не ответил, но я чувствовала его нетерпение. Спереди пот стал высыхать, но спина осталась подобна топи. — Над чем ты сейчас работаешь? — спросила я, потому что это было единственное, на что он точно ответит. — Статуей. — Ах! — Я закрыла глаза. — Я бы так хотела ее увидеть, дорогой. Кого она изображает? — Девочку. — Это будет прекрасно. Она для кого-то из города? — Нет, — сказал он. — Я устал от них. Эта статуя для меня. — Как чудесно. Надеюсь, я смогу ее увидеть, когда ты закончишь. — Может быть. — Я буду рада. Он ничего не произнес. — Сколько ей? — спросила я. — Десять. Я ожидала, что он скажет “молодая”. Когда я однажды спросила про свой возраст, он ответил “девственница”. — Десять, — сказала я. — Может, двенадцать? — Нет, — проговорил он. — Мне правда нравятся пятнадцатилетние девочки. Как-то раз няня привел свою дочь, и он была так красива. Ее лицо было озарено светом. — Мне нет дела до пятнадцатилетних. И дочери няни тоже. — Конечно нет. — Я погладила его грудь своими идеальными пальцами. — Как поживает Пафос, моя любовь? — Нормально, — ответил он этим противным, пустым словом. — Она счастлива? — Как ей быть счастливой после того, что сотворила ее мать? Я была готова к этому и принялась плакать ему в грудь. — Мне так жаль, дорогой. Я хотела бы сделать это с ней. Он оттолкнул меня и сел. — Ты унижаешься для нее, не для меня. Мне хотелось сказать: “А что, по-твоему, я делала?” Но, разумеется, мой муж бы этого не оценил. Он человек, который любит белую, гладкую поверхность. Я встала на колени на пол, сжав руки над грудью. — Моя любовь, нет ничего более желанного в это мире, чем пойти с тобой домой. Только сегодня я грезила о чем-то, что могло бы меня утешить. Может, рисунок. Рисунок тебя. Это удивило его. — Рисунок, — сказал он. — Не статуя. — О мой дорогой, статуя бы меня измучила. Она будет слишком похожа на тебя, чтобы я могла вытерпеть. — Ммм, — говорит он. Я немного опускаю руки так, чтобы он видел мою грудь. Они прекрасны, он позаботился об это. — Ты не скучаешь по мне? Даже немного? — Если оно и так, то это лишь твоя вина. — Моя, знаю, знаю. Прости меня, дорогой. Я была так глупа. Я даже не сознавала, что творю. — Глупа, — произнес он. Он снова смотрел на мою грудь. — Да, ужасно глупа, непростительно глупа. — Тебе не следовало убегать, — сказал он. — Я больше никогда не сбегу, клянусь моей жизнью. Я едва стою, когда ты оставляешь меня. Каждый день я жажду твоего прихода. Ты мой муж и отец. — И мать, — сказал он. — Да, и мать. И брат. И любовник. Всё. — Ты говоришь это лишь потому, что хочешь увидеть Пафос. — Конечно, я хочу увидеть ее. Какой бы матерью я была, если бы не хотела? Холодной и бесстыдной. Это совсем не то, какой ты и богиня сотворили меня. Я тяжело дышала, но старалась притвориться, что нет. Из-за пола болели колени, но я не двигалась. — Бесстыдная, — сказал он. — Бесстыдная, — сказала я. Я чувствовала его взгляд, взгляд восхищения собственной работой. Вырезал он меня совсем не такой, однако представлял, как делал это. Прекрасная статуя, названная Просительницей. Он мог продать меня и жить подобно королю в Аравии. Указывая на что-то, он нахмурился: — Что это? Я посмотрела вниз, на свой живот, и увидела серебристые дорожки на коже, пойманные светом. — Любовь моя, это след, оставленный нашим ребенком. Там, где растянулся живот. Он пристально посмотрел: — Как долго они были здесь? — С ее рождения. — Десять лет назад. — Они уродливы. — Прости меня, моя любовь. Это участь любой женщины. — Будь ты камнем, я бы их разгладил. — Затем он развернулся и ушел, и спустя немного времени подошел доктор и принес чай. Дело в том, что мой муж не ожидал, что я буду способна разговаривать. Я не виню его за это, ведь он знал меня лишь как статую, чистую, прекрасную, высшую ступень его искусства. Естественно, живой меня он хотел для тепла, чтобы он мог меня трахнуть. Но как же глупо с его стороны думать, что я буду по-прежнему статуей и лишена жизни. Хоть от роду мне всего одиннадцать лет, но даже я это осознаю. Я зачала в тот первый раз, через мгновение после моего рождения. Несмотря на то, что я была камнем, на то, что меня создала богиня, моя беременность была настоящей; я была утомившейся и больной, ноги стали слишком опухшими для нежных золотых сандалий, в которых он любил меня видеть. Это злило его, но не останавливало от того, чтобы толкнуть меня в кровать или прижать к стене; и я переживала, что из-за этого у меня будет не один ребенок, а целый помет, как у кошек на улице. Моя дочь была красивой и каменно-бледной. Она родилась летом, таким жарким, что телята погибали в полях. Но мы вдвоем оставались холодны и качались вместе в кресле. Когда мы гуляли, то прохожие шептались, но никогда не обращались к нам, если не считать того случая, когда старушка дотронулась до ступни Пафос и попросила благословения. Я что-то невнятно пробормотала, и она прикоснулась к моей руке в знак благодарности. У нее были странные пальцы, будто веточки на голых деревьях, однако кожа была очень мягкой. Иногда, пока мой муж был занят работой, нам разрешалось гулять до склонов холмов. К тому времени Пафос уже повзрослела и могла притворяться пастушкой, а я — ее овечкой. Ей это нравилось. А больше ей нравилось, когда я была козой и прыгала босиком с камня на камень, не теряя равновесия. Когда она стала еще старше, я настояла на учителе, но мой муж полагал, что это ее погубит. Нет, говорила я, она будет полезна своему мужу, в отличие от меня. И он улыбнулся. Ты и так полезна. И все-таки он нанял его, потому что при каждом его упоминании я ластилась к мужу. Пафос обучала меня на окраине города. — Смотри, — говорила она. — Ты можешь использовать полчки для букв. А я отвечала: — Но некоторые из них ведь круглые. Она хмурилась: — Ты права. Может, тогда сходим на пляж и будем писать на песке? Так мы и делали. И то было лучше, чем использовать палочки. Даже лучше учебной доски, потому что стирает за тебя сам океан. Она была умной девочкой, очень умной, и мне не нужно было просить ее, ничего не рассказывать ее отцу. Ночью муж отправлял ее спать. — А ты, жена, разве не хочешь спать? И я знала, что настало время устроиться в постель, чтобы мы вновь могли претвориться, что я пробуждаюсь от камня. Когда Пафос было восемь, он отослал учителя. — Он смотрел на тебя, — сказал он мне. В этот день я была отвлечена раздумьями о Пафос и буквах и произнесла: — Разумеется, смотрел. Все смотрели на меня, ведь я самая красивая женщина в городе. Я говорю это вовсе не из хвастовства. Здесь нечем гордиться. Я не приложила для этого никаких усилий. Мой муж уставился на меня и сказал: — Ты знала? Я попыталась объясниться, но был поздно. Больше нам не разрешалось гулять, и вместо учителя к Пафос приставили гувернантку, и у нее отобрали доски, и в течение нескольких дней мой муж дулся над мрамором, но не работал. По ночам он был грубее прежнего и не переставал спрашивать: — Ты будешь такой же, как остальные? И я знала, что нужно был отвечать: — Нет, нет, дорогой, ни за что. Пафос нетерпеливо ждала — она ненавидела наш дом и хотела поскорее вернуться к нашим приключениям в городе. Когда ее отец хотел над чем-то поразмышлять, а то было всегда, Пафос не сохраняла спокойствия, и с течением времени становилась еще более нетерпеливой. Я водила ее к себе комнату, где мы складывали буквы с помощью наших пальцев. Она смеялась, и я тоже, и мы даже не замечали, как были громки. Мой муж остановился у дверного проема: — Почему вы смеетесь? Пафос ответила: — А что не так? Она была выше других девочек, и руки с ногами у нее были длиннее. Она не боялась его. Я сказала: —Прости, дорогой, что мы потревожили тебя. — Она не попросила прощения. — Она ведь ребенок. — Я не ребенок, — произнесла Пафос. — Тогда проси прощения, — сказал он. — Бедняжка, ты выглядишь голодным, — обратилась я к нему. — Ты ел? Пафос, милая, позволь мне поговорить недолго с твоим отцом. Она послушно ушла, и я заметила, как из-за этого заскрежетал зубами он и сказал: — Ты любишь ее больше, чем меня. Конечно нет, конечно нет. Я гладила его волосы, длинные и жирные от вечной задумчивости. — Просто она слишком умна для гувернантки. Ей скучно, и я не могу ничему ее научить. Ей нужен учитель. — Учитель. — Да, другой преподаватель сделает все только лучше, и тогда мы больше не будем тебя беспокоить. Он был тих. И я надеялась, что размышлял над моими словами, однако когда я увидела его лицо, оно оказалась напряженным и разгневанным, будто кожа вот-вот треснет. Он схватил меня за руку и сказал: — Ты никогда не краснеешь. Я даже не могла думать о разговоре — так сильно он сжал мою ладонь. — Ты больше не краснеешь, вот в чем дело. Ты просишь и просишь прощения, но не краснеешь. Ты совсем стыд потеряла? — Нет, ни в коем случае. Он схватился за ворот моего платья и дёрнул, однако оказалась не таким сильным, каким ожидал, и оно не порвалось. Он дернул снова и снова, а затем толкнул меня на пол и держал, дергая до тех пор, пока не избавился от ткани и я не осталась нагой. Я закрыла себя руками и сделала слабый звук будто ребёнок. «Красней, красней, — молилась я. — Красней для него, иначе он убьет тебя.» И мне повезло: тёплая комната, я была разозлена и смущена от понимания, что нас может услышать Пафос — и кровь прилила к моим щекам, и я зарделась. Он произнёс: — Так значит, с тобой ещё не всё потеряно. И он отправил меня в кровать, а затем при свечах исследовал отметки на моем теле: красные вокруг шее и фиолетовые на руках и груди — там, где он сжимал меня. Он гладил их так, будто они были вовсе не синяками, а пятнами. — Цвет идеален, — сказал он. — Смотри. И он поднял зеркало так, чтобы я смогла увидеть. — Ты — редчайший холст, любимая. У меня было немного денег, монеты, которые муж выронил из своего потертого кошелька, найденные на улице вещи. Ещё были туфли, которые я украла у гувернантки, кожаные, не золотые — то самое, чтобы слоняться по пыльным дорогам. Был украденный у мужа плащ. Пафос имела свой собственный, потому что я настояла на том, что она быстро мерзнет, хоть она, как и я, никогда не чувствовала холода и жары. И я сказала ей: — Может, сходим на окраину города? Она ответила: — Папочка нас не отпустит. — Знаю. Так что давай не будем ему рассказывать. Дальше ближайшего городка мы не пошли, потому что нас могли заметить. Женщина и девочка, бледные будто молоко? Да, именно так. Няня оставила меня лежать на мокрой кровати, пока не вернулась с сухим постельным бельём. Она связала матрацные камыши так, что теперь они прилегали ко мне хуже некуда. И отказывалась отвечать мне, несмотря на все мои слова, даже о том, какой прекрасной была ее родинка. И я не лгала. В этот момент, она, казалось, имела собственную притягательность. После этого она обмыла меня в ванной. Вместо тряпки она использовала обмоченную в воде руку. Наверное, она надеялась, что я начну жаловаться на это, но я не стала, ведь насколько же это жалкая вещи — мыть людей, если оно ненавистно. Следующим в дело пошло розовое масло, за которое доплачивает муж. Она намазывала его так, будто делала хлеб, хлопая мою спину обеими руками. Она хотела, чтобы это было больно, однако мне отчасти нравились эти сила, звук и порозовевшая кожа. Когда она ушла, я постаралась стереть простыней как можно больше розового масла. Чай уже давно проник внутрь, и в голове все прояснилось. Я подумала: «Моей дочери десять. Пафос десять.» На следующий день доктор нахмурился. — Вам нездоровится? — Нет. Я прекрасно себя чувствую. Он был на краю того, чтобы спросить, почему же я лежу, однако это бы стало признанием, что я не больна. Я мысленно усмехнулась. — Мне так спокойно. Спокойно и хорошо. — Хмм. — Надеюсь, мой муж придет сегодня. Я так сильно по нему скучаю. — Сказал, что придет. — Как чудесно. Какая чудесная новость. Звон, говорящий, что кто-то пришел, немного запоздал, но я терпеливо ждала. Легла, как захотелось. Дверь открылась, и мой муж отослал нянь. Я услышала закрытие замка. — Ах, моя красота спит. — Нет, не сплю. — Ради тебя же говорю тебе лечь, и я вернусь, когда ты соберешься с мыслями. — Я беременна. — Это невозможно. Потому что он оставляет свое семя в моем животе ещё со времён рождения Пафос. — С богами всё возможно. Посмотри на мой живот. Я немного надула живот, чтобы он был словно холмик. Да и в любом случае он не знал, как выглядят женщины. Для него все это казалось странностью. Он побледнел. Бледный, как я. — Но доктор такого не говорил. — Я не показывала этого доктору. Мне хотелось, чтобы ты был первым, кто узнал. Дорогой, я так счастлива, у нас будет ещё один ребёнка, а затем ещё. И ещё- Но дверь уже закрылась. Чуть позже зашел доктор с чаем, но совсем другим. — Вам нужно выпить это, — сказал он. — Пожалуйста, пришлите няню, чтобы она проследила за мной, пока я буду пить. Он согласился, видя, что в противном случае я заплачу. Даже не верится как это было легко. Пришла няня, и я спросила, будет ли больно. Мне было страшно, что будет больно. Она ответила: — Совсем немного, а после этого будет кровь. — Я испугана, — произнесла я и уткнулась лицом в подушку. Через секунду я ощутила ее руку на своей спине. — Все будет хорошо. Со мной тоже такое случилось, и видите — жива. — Но не ребенок. — Не ребенок. Я, мучаясь, плакала в подушку. — Ты должна выпить чай, — попросила она, но ее голос был лишен прежней остроты. — Вот бы только я могла выйти наружу. Я хочу передать ребенка богине. — Доктор не разрешит. Я ждала, и ждала, и плакала, и в конце концов она сказала: — Но сегодня ночью доктора здесь не будет. Мне хотелось повертеться в траве как собака, но я должна была выглядеть беременной и мучащейся, так что я хромала, будто все мое тело вот-вот развалится. Она принесла чай, и я, глотая, держала его. — Сообщите, когда начнутся боли в животе, — сказала она. Я просеяла грязь сквозь пальцы. Было темно, и светила лишь маленькая луна, которую я посчитала за богиню. И если она существовала, то наверняка улыбалась мне. Я сказала: — Кажется, я что-то чувствую. — Хорошо. Мы стояли в саду, у задней части дома, далеко от моря. — Кажется, я что-то чувствую. — Хорошо. Затем я согнулась пополам и закричала. Я упала на землю и закричала вновь. Она заробела, боясь прикоснуться ко мне. — Больно, больно! Позовите доктора! Она задрожала, и мне стало жаль, но не достаточно. — Доктор, да. Я схожу за ним. Потерпите немного, его дом неподалеку. Как только она ушла, я побежала. Я не беспокоилась о том, что она поймает меня. Она была ловка пальцами, но не скоростью. Я улыбнулась и проскользнула к дороге в сторону города. Я даже не пыталась открыть дверь — знала, что она будет заперта. Но позади росло дерево, олива, на которую раньше просилась взобраться Пафос. Я откинула сандалии и ступила на теплые серые ветки. Я дотянулась до ее окна и пробралась в комнату. Я думала об этом весь день. Стала бы я ее будить или нет. Но видя ее спящую, я не сумела. Она совсем дитя, десять лет, и это могло испугать ее. Поэтому я нашла горшок с песком, который так полюбился Пафос за запах моря, и высыпала немного на пол. “Пафос,” произнесла я. И наверняка бы сказала еще что-то, но это большее, на что я была способна. Я выскользнула из комнаты и прошла к входной двери, которая оказалась приколоченной. Я не торопилась, потому что знала, что никто не станет меня искать; разве я не сбегала от него раньше? Я ослабила болт и оставила дверь немного приоткрытой. Рабочий кабинет моего мужа был в дальнем крыле, где было светлее всего. Я ступила через порог и даже будучи неуставшей от бега все равно быстро дышала. Дом вокруг был так тих. Не нужно была волноваться о слугах — муж не любил, когда они ночевали в нашем доме. Я толкнула дверь и увидела девочку, сияющую в центре комнаты. Камень, сказала я себе, потому что начала дрожать. Она камень и никогда не проснется. Я ступила ближе и вгляделась в ее лицо. Бледное и жемчужное, ее рот — нежный бант. Глаза закрыты, и свернулась она на каменном кресле. Она выглядела младше Пафос; такая маленькая. Она — идеал, каждый сантиметр: от милых локонов ее лент до окрашенных в золото сандалий. На ней не было ни струпьев, ни песка под ногтями. Она не гонялась за козами и не ослушалась. Даже румянец был едва заметен. На ней были шелка, свисающие как одеяла, я стянула их. На запястье — цветочный браслет, я сняла его. Поцеловала ее в лоб и прошептала: — Дочка, прости меня. Я прошла к комнате мужа и остановилась в дверном проеме. Он раскинулся поперек кровати, смяв всю постель. — Ах, моя красота спит, — сказала я. Его глаза открылись, и он увидел меня. Я развернулась и побежала. Позади послышалось, как он споткнулся о табуретку, которую я оставила для него в коридоре, но он вмиг поднялся и добрался до лестницы. Я выбежала через входную дверь на дорогу, позади разносились его шаги. Он не кричал, чтобы не сбилось дыхание; мы бежали, а кругом была лишь ночная тишина. В легких появилась боль, однако это не имело значения, ведь в ближайшее время они мне вовсе не понадобятся. Дорога проходила через город и спускалась к морю. Я была медленной и набрала вес после лежаний в постели, однако и он ничем от меня не отличался и никогда не любил физических упражнений. Грязь уступила место песку, прохладному и густому. Потом под ногами началась галька, которая никогда мне не вредили. А затем, наконец, и волны. Я бросилась в воду, пробираясь между валунами в открытое море. Через мгновение я услышала всплеск: он не отставал. Вода — не моя стихия. Она тянула за одежду, пока я плыла. Немного дальше, сказала я про себя. Я слышала, как он приближается, его руки были сильнее моих от того, что он всю жизнь поднимал мрамор. Я почувствовала, как дрожит вода возле моей ноги, там, где он почти схватил меня и почти поймал. Я оглянулась: он был так близок, а берег далеко позади. Затем он схватил мою лодыжку и дернула к себе, как веревку, хватка за хваткой, а потом поднял меня за горло, его лицо прижалось к моему. Наверное, он ожидал, что я начну метать и рвать. Но я не сопротивлялась. Я обхватила его, сцепив пальцы, чтобы он не мог высвободиться. Внезапный вес потянул нас вниз. Он пинался и пытался достичь поверхности, но я была тяжелее, чем он думал, и волны скользнули в наши рты. Будь что будет, помолилась я. Сначала мне показалось, что это был холод от воды. Он пополз вверх по моим пальцам, рукам, заставив их застыть вокруг него. Он боролся и сопротивлялся, но мои руки слились, и он бы никогда не сумел их расцепить. Холод достиг моих ног, живота, груди, он не позволял нам выплыть на поверхность. Он ударил меня, однако получилось водянисто и слабо, и я ничего не почувствовала, лишь твердый круг из моих рук, и тяжесть тела. У него правда не было даже шанса. Он лишь плоть. Мы упали в темноту, и прохлада скользнула по шее, смыла цвет с щек и губ. Я думала о Пафос и как умна она была. Я думала о ее каменной сестре, мирно лежащей на кресле. Мы провалились сквозь течения, и я подумала, как за ним придут крабы, взбираясь по моим бледным плечам. Дно океана оказалось песчаным и мягким, словно подушка. Я повалилась на него и уснула.