ракушка для симона

— Мама, я скоро буду! — кричит Симон из коридора, и прежде чем попасть под ливень вопросов, хлопает дверью. На улице, наоборот , осадков не предвидится. Он идёт себе, и никому до него дела нет. «Только бы не встретить кого-то из знакомых», —мелькнуло в голове. От этой мысли Симон сильнее сжимает лямки своего рюкзака. Сегодня ему не хочется ни с кем говорить. Но Лёдеруп — поселок маленький, и когда выходишь на улицу, то почти всюду встречаешь кого-то из знакомых. Нужно незаметно прокрасться на пляж, а там уже не хватает мелочей. Он знает, где лежит ракушка. Симон запечатал в памяти всё до мельчайших деталей, чтобы прокручивать этот день, как плёнку, снова и снова. Эти флешбеки помогут ему продержаться до следующего лета. Симон как сейчас видит их последнее свидание. Его голова — у него груди. Тук-тук, тук-тук, тук-тук — его сердце напоминает, что времени мало. А он, игнорируя его, в сотый раз проводит пальцем по контурам букв на его футболке. H-I-L-L-E-R-S-K-A. «Выписывает» каждую букву так внимательно, будто без этого они просто исчезнут вместе с Вильгельмом. Тот легонько толкает его, говоря: «Посмотри на ме­ня». А он знает: если заглянет в его глаза цвета киевских каштанов, то ему конец. Поэтому продолжает «выписывать» буквы. На букве «S» — пятнышко от шоколадного мороженого. Оно появилось там, когда Симон пытался испачкать его нос пломбиром. — Ну посмотри на меня — умоляюще мурчит он. Симон качает головой. Вот упертый. Вильгельм поднимает ракушку и протягивает ему. Она кудрявая, словно его волосы. — Будешь сильно скучать, — шепчет, — залезай в ракушку и ко мне. — Угу... — Симон наконец-то, хоть и иронично, но улыбается, — попрошу маму отправить нас почтой. — Если в ракушке целое море помещается, — шепчет Вильгельм— то мой Симон точно поместится. И он прикладывает раковину к его уху. По телу пробегает стадо мурашек. Откуда они взялись на пляже? Симон наконец-то отрывается от футболки и страстно целует Вильгельма. Так страстно, что пляжная продавщица кричит в рупор, который должен был сообщать про нашествие горячей кукурузы: «Не, ну вы только посмотрите! Вот это молодёж пошла!». — Ты моя сладкая кукуруза, — мурчит Вильгельм, глядя на клетчатую сумку тётеньки. — Так и есть, — отвечает Симон, и игривые огоньки, словно дельфины на закате, прыгают в его глазах шоколадного цвета . Хорошо, что воспоминания — не кассета, которая может стереться или испортится. Потому что у родителей была видеокассета с их свадьбы, но Симон так часто её пересматривал, что та порвалась. Свою же историю любви он может прокручивать в голове вечно, аж до следующего лета. От этой мысли Симон вздыхает. Печаль камбалой опускается на дно ракушки. Когда любишь, то до следующего лета — дольше, чем вечность. Это целых две вечности, а может и три. А если он не вернется? Новая страшная мысль, будто медуза, жалит Симон в самое сердце. Вдруг его родители выберут другое место для отдыха? И что тогда? Они даже не обдумали такой вариант! Нет-нет-нет. Симон качает головой прогоняя депрессивные мысли подальше. Сердце — не ракушка, оно не на столько крепкое. — Симми, это ты? — слышится в темноте знакомый голос, — ты чего мне не перезвонил? — Извини, телефон дома забыл, — начинает врать Аюбу Симон. Хорошо, что в темноте не видно, когда краснеешь. Пока Аюб подходит ближе, Симон успевает отогнать стыд. «Если в ракушке целое море помещается, — вспоминает слова Вилли, — то мой стыд точно поместится, хотя он огромный, словно кит». Печаль и страх теснятся ближе друг к другу, чтобы впустить в ракушку красного кита. — Ну ок, проехали, — Аюб включает на телефоне фонарик и направляет его на лицо Симона. — Ты что тут делаешь? Симон начинает злиться. Это что, допрос? Раздражение, словно волна, накрывает парня с головой. Но он посылает его сами-знаете-куда и пытается держать себя в руках. «Самому бы в ракушку спрятаться, но мама учила не убегать от проблем». — Ало?! Ты что, завис, Симон? — Аюб проводит ладонью вверх-вниз прямо перед глазами, будто сканируя его. — Слушай, мне нужно идти, — Симон «просыпается » от навязчивых мыслей. — Мама просила лекарства в аптеке купить. Отговорка на троечку, но могло быть и хуже. И почему его так колбасит? Обещал Вильгельму не киснуть, а сам — как тот лимон. И просто нет сил взять себя в руки. Как он будет жить целый год без его объятий, поцелуев, без «я люблю тебя»? Он ведь нужен ему как воздух. А теперь его нет. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Ему, как той рыбе на суше, нужно снова научиться дышать без него. Море тоже эмоциональное сегодня. Оно всегда чувствует настроение Симона. Вот и сейчас возмущается и бурлит. Парень скидывает вьетнамки и ступает на песок. Он еще теплый после горячего полуденного солнца. Как и Симон еще не остыл после огненных поцелуев Вильгельма. — Привет, — его голос так хорошо слышно, будто он сидит рядом. — Что делаешь? — Чаек кормлю, — врёт Симон, нащупывая в темноте ракушку. Он замечает на песке следы от кроссовок Вилли. Море смыло детские замки, забавные надписи, скользких медуз, а его следы оставило. Тот благодарно улыбается куда-то в темноту. — Так поздно? — в его голосе чувствуется беспокойство. — Иди домой. Через полчаса наберу тебя по скайпу. — ...Я уже соскучился, — скулит Симон. В конце-концов можно иногда погрустить и поныть! — Первый день самый сложный, помнишь? — Вильгельм пытается звучать бодро, но актер из него плохой. — Скоро свяжемся, кукурузка. Вилли целует телефон и отключается. Симон крепко сжимает ракушку в руке. Он долго вглядывается в море — оно успокоилось и, кажется , задремало. Перед Симоном расстелилась светлая лунная дорога. Мама рассказывала, что до луны около 400 000 километров... А он хнычет, глупый! Всё-таки Вильгельм не на луне живет! Между ними — какие-то несчастные 500 километров. Симон крутит ракушку в руках, а потом хорошо-хорошо вытряхивает из неё всё лишнее. Стыд, печаль, страх, злость, раздражение... Этим эмоциям не место ни в ракушке, ни в его сердце. Он оставляет внутри только море. Море любви Вильгельма.