летящие вниз: к звёздам и в бездну.

18 августа, 2022 год.

— и что вам от меня надо? — вы обязаны говорить правду, — полицейский шумно вздыхает и тяжело падает на скрипучий стул напротив. — и ничего, кроме правды. крэйг ёжится. над головой всего одна-единственная периодически мигающая лампочка — последовательность, цикл, монотонность. что-то, на что он не сможет повлиять. такер отсчитывает секунды слабыми постукиваниями пальца по металлическому столу. четыре. пять. шесть. пауза. мерцание. в миг во всех углах комнаты для допросов вытягиваются и копошатся тени. маленький упущенный кусочек темноты вновь перебивается ослепительным светом, что электрическим разрядом проносится по черепушке. мысли плетутся тягучей паутиной, возникая вопросами на тонких пересечениях, но ни один из них крэйг не способен озвучить вслух. вязкий ком в горле. он шумно вздыхает и роняет лицо в ладони, зажмурившись до белых пятен перед глазами: хочется сбросить реальность до заводских настроек. вся ситуация — абсурд. апогей и крайняя точка кипения, выскабливающая последнюю надежду из-под кожи. комната давит буквальным ничем: серые обшарпанные стены, светлая загаженная плитка под ногами, дверь в углу, стол и два стула напротив — всё. выматывающая пустота, что вытягивает душу медленным наворачиващимся на запястье мулине. оглушительная до обратного отсчёта в перепонках тишина заставляет боль медленно растечься от затылка к вискам. невыносимо. — хорошо, — в затяжном молчании голос полицейского больно режет по ушам. — вы же понимаете, что имён мы разглашать не будем? вы должны сказать нам всё, что знаете, это поможет... — да, — сухо цедит крэйг и поднимает потемневший взгляд, — я понял. — отлично. когда вы познакомились с твиком твиком? — это было... год назад, кажется, — он потирает ладони и открыто врёт. глаза всегда его выдают — в таких вещах такер далеко не спец. — точная дата. — июнь. десятое число. — с этого и нужно было начинать, крэйг. он помнит всё до единой детали: от такера ничего не осталось той ночью, и начало долгого тернистого пути было заложено в нём безвозвратно. твик хранил много тайн. полуназванным шипением у шеи, горячим дыханием в спину — царапины, что врезались глубоко в кожу останутся уродливыми шрамами — надо же — навсегда. это было его клеймо, выжженное на коже и кровоточащее до сих пор. всего одна дата, а крэйгу хочется упасть на колени и расплакаться, словно ему только исполнилось четыре и он ободрал локоть об асфальт. такер прячет дрожащие руки под стол. хрупкое равновесие расходится паутиной трещин. ...

10 июня, 2021 год.

неоновые вспышки растекаются под веками предрассветными искорками. всё вокруг оглушает до неприкрытого уродства, и в нём крэйг чувствует себя главным экспонатом — ему чертовски плохо. тошнота от шести выпитых банок — одному богу известно чего — настигает секундно и горячо скатывается вниз обратно по горлу — такер готов взять нож с кухни и вырезать кадык. если, конечно, до кухни он вообще сможет сегодня добраться. из последних сил крэйг расталкивает стоящих впереди людей, протискиваясь сквозь вибрирующую толпу; громкие биты орущей из колонок музыки зудливо скребутся под кожей. мерзость. такер, безусловно, выпивал раньше, но чтобы выблевать обед на выстриженный газон дома одноклассника — никогда. и, честно, он бы дотерпел до туалета, однако стрелочка уважения к знакомому из школы колеблется между незнанием имени и желанием засунуть средний палец в задницу, когда тот кидается клочками бумаги на литературе и попадает крэйгу в голову. миленько, правда? этот вечер — сплошное дерьмо. очень хреново он подобрал место и время, чтобы скоротать часы — плевать в потолок дома уже отваливалась шея, и, подгоняемый маминым радостным: "иди развлекись, сынок!" (она до сих пор была уверена, что у крэйга были друзья), такер набрался сил исправлять своё тонущее социальное положение. как итог: он блюёт у порога дома. блеск. крэйг с кряхтением выпрямляется, и мир перед глазами накреняется в сторону, больно ударяется по макушке падающими сверху звёздами и проминается под ногами, как под взбитым перед сном одеялом — он чертовски пьян. всё, что ему хочется — это лишь телепортироваться домой и не вставать с кровати пару ближайших тысячелетий, всего лишь... — блять! — вскрикивают прямо над ухом. под градусом, честно, не разберёшь расстояния: алкоголь уничтожает его всецело. — блять! — вторит неизвестному голосу такер, инстинктивно вздрагивая, и только через несколько секунд соображает повернуться на звук. крэйг тут же встречается с паникующим испуганным взглядом широко распахнутых глаз — за чёрными бездонными зрачками практически не видно блеклой зелёной радужки. такер почти не запоминает лица, но отчётливо впечатались в память дрожащие светлые ресницы, белая дорожка под носом и птичье гнездо на голове: серьёзно, словно весь мировой хаос сцедился на одну-несчастную макушку скукоженного блондина на ступеньках. — я тебя и... не заметил, — обескураженно роняет крэйг, и его слова тут же теряются в невыносимой какофонии звуков вокруг. — ты очень увлечённо блевал, — дёргается незнакомец ему в ответ и вытирает нос рукавом тёмно-коричневой джинсовки. его голос неровный и шероховатый, проносится как беглый весенний ветер — знойно и жужжаще. от этого парня у такера трелью проносится писк в ушах, но откладывается в голове чем-то новым. особенным и странным. неизведанным. крэйг тяжело выдыхает и валится на ступеньки к блондину, плечом к плечу и слишком близко. незнакомец вскрикивает — в голове отдаётся эхом, чёрт бы побрал это немецкое пиво, — но не отстраняется. почему-то. такеровский градус "да похуй" уже переваливает все существующие отметки: если бы этот дёрганый парень хотел уйти, то он бы сделал это сразу. а крэйгу на это плевать — алкоголь стирает все рамки и нормы, рассыпая их пылью и втаптывая в землю. сейчас ему жизненно необходимо пересидеть предпохмельную головомойку. такер далеко не любитель душных вечеринок и разнокалиберного дерьма, которое тем свойственно — "выход в люди" из зашторенной комнаты с созвездиями на потолке был эксцессной провальной попыткой наконец стать полноценным человеком. слишком на себя понадеялся: в конечном итоге он наебенился в край, даже ни с кем не познакомившись. ... ну, до этого момента. только когда крэйг зажимает губами фильтр сигареты, до него доходит, что свои спички он просрал где-то внутри расходящегося по швам дома, и, скорее, такер подожжёт себя заживо и оттуда же прикурит, чем вернётся обратно. рядом чиркает колёсико зажигалки. что ж, этот нервный незнакомец —настоящий подарок небес. — крэйг такер, — выдыхает он вместе с табачной мутью в ночной воздух и протягивает руку. блондин вздрагивает и запихивает ладони в карманы. что ж, очень дружелюбно. — твик твик, — тот отводит бегающий взгляд и громко шмыгает носом. — ненавижу этот город. — и почему же? — кислый привкус рвоты во рту. о, тогда крэйг не понимал, что пути назад уже никогда не будет. за твиком была завеса тайн и терпкий смог недоговоренности — они въедались в самое мясо печатью, пленили и интересовали, навсегда оставляя несгладимый след на всех остальных. таких, как он, больше нет. такер не догадывался, чем для него может обернуться то лето. когда он узнает, что у его боли есть предел. ...

18 августа, 2022 год.

крэйг поджимает губы и до боли впивается кончиками пальцев в ладонь, не волнуясь о кровоподтёках под кожей — обязательно останутся. в черепе эхом отскакивает тихое потрескивание вольфрама в мигающей лампочке над головой, поддевает расшатанные нервы, словно остриём ножа, и пускает болезненный импульс. будто полый металлический шар под напряжением между лопатками. он здесь ни к месту; он здесь совершенно лишний; он с мерзким скрежетанием трётся о кости изнутри, и стоит лишь совершить одно неправильное движение — тело перегорит и забьётся в конвульсиях, а не выдержит нагрузку сердце. такер лучше сдохнет, чем будет продолжать сидеть здесь — в неживой статичной недвижимости он сам себе жизнь. — хорошо, — вздёргивает бровью полицейский и перелистывает неожиданно огромное досье в коротких жилистых пальцах. страниц двадцать, не меньше. — скажите, а... — ещё долго? — перебивает его крэйг. в лучшей версии себя он бы развернулся, хлопнул дверью — как пубертатная язва, в какой-то мере ему по душе, — и ушёл, лишь бы не видеть... лишь бы больше никогда не слышать об этом человеке. но токмо сжимает челюсть, чувствуя, как играют на впуклых скулах жевалки. он просто не может переосилить себя. знает, что не может. потому что заросло не до конца, всё ещё сочится сукровицей, а такер бережно ловит капли и втирает обратно. эта постоянная неопределённость между порывом стереть из памяти и запечатать в себе навсегда — чистое личное безумие, о котором он никогда не заикнётся вслух. — это только второй вопрос, имейте терпение, — растягивает офицер спокойно, но крэйгу в тонах играет раздражённость. — итак, — прочищает горло, — кем вы приходились твику твику? о нет. по загривку проходится электрический разряд; лампочка над головой мигает уже беспорядочно. к хуям собачьм сбивается счёт: четыре. мерцание. пять. мерцание. шесть. пауза. пауза. пауза. — крэйг? пауза. пауза. пауза. — вы слушаете? пауза. пауза. пауза. — крэйг. — близкий друг, — выплёвывает он резко, необузданно, громче, чем хотелось бы, ощущая обожжённую импульсом гортань. — я приходился ему... близким другом. крэйг поднимает на офицера около-испуганный взгляд и тут же болезненно зажмуривается снова. мерцание-мерцание-мерцание. ...

19 июня, 2021 год.

— я хотел стать учёным, кажется, — усмехается твик и стряхивает пепел, однако тот приземляется на брюки. — аргх, ебучая сигарета! но сейчас, в общем, уверен, что до конца жизни буду корячиться со шваброй в кофейне. довольно самонадеянно. все видели взрослого твика в психушке или под замком, но точно не учёным. россыпь звёзд над головой беспорядочная и хаотичная, словно усталый художник стряхивает сухую кисть на тёмное полотно. крэйг думал о ночном небе часто: в детстве он считал, что встань он на носочки — обязательно дотянется и потрогает самыми кончиками пальцев. в особенно красочных снах ему казалось, что на ощупь оно гладкое, обволакивающее и бесконечно ледяное. от одного только касания по телу проходилась рябь вибрирующей дрожи, но в сновидениях ладонь отдёрнуть никак не получалось, сколько бы не старался. небо заглатывало с головой, а потом такер просыпался в холодном поту. крэйг усмехается сам себе: ну и глупости же это. былое ребячество иссякло в нём полностью годам к шести, когда земля под ногами внезапно оказалась очень твёрдой, а собственный мир сузился и сделался плоским; медленно яркие краски плыли монотонными полосками, словно глохнувший подрысканный телевизор, а реальность вдруг ощетинилась и сомкнулась вокруг железным фальшбортом. щелчок произошёл совсем незаметно — он слишком быстро повзрослел. — а ты? — что я? — толща мыслей омывается отрезвляющим голосом со стороны. — а ты кем хотел стать? такер сам и не заметил, как после церемониального обмена телефонами на той дерьмовой вечеринке, простое "привет" сменилось десятками сообщений, звонков и встреч. крэйг по пальцам считает каждый раз с ювелирной точностью — не ошибётся. твик твик был неукротим. его личный хаос расплёскивался повсюду, и на всём отражались размытые силуэты его громких отпечатков. словно выведенный циркулем несмелый круг с обозначенными временем границами, но всегда графит выходит за края — ему самому никогда и не угнаться, что же говорить о других. и тем он был изумителен в своём непосредственном полубезумии, непонятый остальными, неудобный и ёршистый со всех сторон — такер почти сходил от этого с ума. — кем я хотел стать... — он вздёргивает бровью и постукивает по балконным перилам, вновь погружаясь в мысли. в детстве будущее растягивалось нехотя и тягуче, было закупорено окольцевавшим его безразличием. нет, он никогда не жил сегодняшним днём, просто потому что сегодня для него существовало посредственно, как длинная повторяющаяся трактовка с маленькими блеклыми поправками — такое же, как и вчера, и как послезавтра, и как пять лет назад или десять лет вперёд. буквальное ничто, совершенно для него не значащее. может, крэйг не хотел стать; крэйг хотел просто быть, и этого ему было предостаточно. — наверное, космонавтом, — пожимает плечами такер и на несколько секунд зависает, глядя на то, как у твика дрожат короткие ресницы в очередной затяжке, — как и любая пятилетка, думаю. — значит, никем, да? — он поднимает бегающий взгляд. — значит, никем. твик был проницательным. отбросив всю его суетливую скурпулёзность, трясущиеся пальцы в пластырях, шрамы от нервозной неосторожности, шелестящий скрипучий голос — всё это плотно сбилось вокруг оковами, делая твика закрытым ото всех, в том числе и от себя. однако он понимал. понимал абсолютно всё. холодало. ночи в нью-йорке несущееся наперегонки ветру, буйные, громкие и... леденящие. крэйг мельком бросает взгляд на одетого в одну только болотную рубашку твика, и ему физически становится холодно, хоть и сейчас парится в бомбере и шапке-чульо, подаренной ему твиком на день рождения. — не люблю этот город, — он выдыхает табачный дым, рассеивающийся в воздухе. — помню, — несущественно ведёт плечами такер. не помнил, скорее, заучил. — слишком яркий для тебя. знаешь, в этом своя прелесть, просто... — мне не по душе, — перебивает и подносит фильтр к покусанным карминовым губам. крэйг кивает. он, наверное, слишком пялится, но это вовсе не смущает: их обоих не слишком хорошо научили, как вести себя с людьми. такер безмолвно приближается, перебарывая желание оцепенеть столбом, и протягивает ладони к чужой груди — твик резко вдыхает, дёргается около-буйно, но не отстраняется: лишь наблюдает дрожащим взглядом. — ты целый день так ходил? — крэйг перезастёгивает белёсые блестящие пуговицы с небывалой аккуратностью и случайно задевает кончиками пальцев бледную кожу. вздрагивают оба. — возможно... да, — то ли касание тёплых пальцев, то ли осознание, что на него с самого утра пялились другие люди, заставляет твика покрыться мурашками. иногда такер просто задумывался, как твику просто неудобно жить: с постоянными тиками, беспорядочными мыслями, вскриками и будничной дёрганностью. люди его сторонились, боялись или раздражались от одного только его присутствия рядом — сущий кошмар наяву. крэйг поднимает глаза и воздух вышибает из груди окончательно — врезается в твёрдый изучающий взгляд твика. здесь, в тишине балкона, на высоте десяти этажей, когда под ногами роится муравейником город, твик спокоен. потому что здесь их никто не достаёт — спасибо затворке на двери снаружи. он молча протягивает такеру дымящуюся сигарету и указывает призывно взглядом — не смеет отказать. крэйг зажимает зубами фильтр и прищуривает один глаз, когда дым струится к его лицу. — интересно, можно ли это косвенно считать поцелуем, — невзначай бросает твик, однако такер слишком хорошо знает его язык тела, чтобы не увидеть трясущиеся ладони. — только если бы тебе это понравилось, — наигранное спокойствие. внутри крэйга вопит каждая частица. они стоят в тишине долго: просто не нужно слов. оба прислушиваются к привычному гаму где-то внизу, и будничный шум машин и разговоров долетает до них едва ли. первым зрительный контакт разрывает твик, и такеру от этого хочется проскулить в голос: слишком заземляет внезапно объявившаяся реальность, что до этого существовала лишь как константа на подкорке мозга. — завтра рано вставать, у меня смена, — оправдывается он и накидывает дрожащими руками лямку рюкзака на плечо. крэйг дёргает синие завязочки шапки, оттягивая, вдыхает никотин в последний раз, и, наблюдая, как твик удаляется к балконной двери, выпрямляет плечи. затушенный о перила окурок летит вниз, а в висках внезапно стучит кровь — взвешенный риск. и когда он уже берётся за ручку... — ты мне нравишься, твик. замирает без движений. ...

18 августа, 2022 год.

в голове звенящим прошивают воспоминания насквозь — и такер отводит предплечье вправо, желая утонуть где-то, кроме этого места. под веками печёт почти невыносимо — закапывай себя сильнее, родной, всё, что было до — раскрыто оголтело и нагло, скрывать больше нечего. офицер лишь хмыкает, обильно расписывая длинные белые листы неразборчивым почерком. крэйг следит внимательно за движущейся синей линией, слышит царапанье шарика о бумагу, концентрируясь на звуке. движение — звук, движение — звук, движение — звук, движение... мерцание. пауза. мерцание. пауза. мерцание. пау— — знали ли вы о его диагнозе? — рассекает голос пространство мгновенно, половинит выструганную цепочку, и всё спокойствие слетает к хуям. диагноз. и это убивает крэйга мгновенно. как неожиданно спущенный курок после проблеска надежды; он застывает, не смея больше дышать. наведённый на лоб ствол. такер на мушке собственного безумия. — у него были большие проблемы, — вздыхает полицейский, словно говорит не о человеке, а о блядском брошенном котёнке на улице. — были ли осведомлены о его госпитализации из-за попытки суицида в начале июн... — да. но лучше бы никогда не знал. никогда не задумывался, никогда не был знаком. такер бы хотел, чтобы твик остался в его воспоминаниях неразборчивым туманным пятном, стёртым безвозвратно воспоминанием, однако, как назло, образы в голове всплывают ярко, громко, неумолимо — хочется упасть на пол и завыть от жалкого бессилия. а он ведь почти смог забыть. ...

4 июля, 2021 год.

твику нравилось оставаться одному, но он ненавидел одиночество. твик любил железные браслеты, концентрированный кофе без молока и сахара, электронные книги, стеклянные колбы, перчатки без пальцев, колорадских жуков, немигающие гирлянды на стенах и тёплые свитера с горлом. не любил, когда приходилось подметать пол в кофейне, тонкие майки, запивать таблетки холодной водой, просыпаться раньше двенадцати и пачкаться едой в общественных местах. твик стал для такера привычкой; данностью, что всегда была и всегда будет — просто нельзя по-другому, иначе он съедет нахуй с катушек. из крэйга так и сочилась желчью внезапная забота, либо далеко забытая и смазанная, либо до твика несуществующая вообще. словно жизнь разделилась на "до" и "после", заливаясь оглушающими яркими красками. крэйг чувствовал, что в этом калейдоскопе неожиданно проявившихся эмоций он начал тонуть, но схватиться не за что, опору под ногами не нащупать, и оставалось лишь припасть самодостоинством к смелому ветру, поддаваясь течению. и чем больше он терялся, тем лучше заучивал твика наизусть. люди — не энциклопедии, поддающиеся одному только толку. личность — изменяющаяся, виляющая полоса, и если однажды человек избежит всеми силами ебань навстречу, то в следующий раз попрёт на неё с кулаками. однако это вовсе не мешало знать твика вдоль и поперёк. замечать и зубрить начисто его рефлексы, реакции; когда у него хмурятся брови, и когда улыбка натягивается до ушей. это было похоже на какую-то сказку: идеальную и вычурную, пестрящую, разлетающуюся радужными ошмётками на колени. ... пока у твика не начал пропадать блеск в глазах; пока он не начал срываться из-за мелочей, вроде недостаточно тёплой еды из микроволновки или разлитых чернил на пол; пока не погрузился в свои мысли настолько, что перестал замечать всё вокруг; пока не остекленел постоянно бегающий взгляд. они становятся ближе. привязываются железной колючей проволокой, дышат друг другу в спины — такер всё глубже опускается с ним на дно. в личный хаос твика, где он — всего лишь слепой котёнок. никогда не бывает добрых сказок в реальной жизни — и такер будет падением вниз. тяжёлое одеяло взбивается и летит сверху, перепутываясь большим тёплым комком где-то в ногах. в такеровской комнате с приходом твика всегда разворачивался какой-то смерч: разворошённый рюкзак и пустые пачки из-под кофе на полу; вещи, случайно брошенные на стул; вместо статичного яркого света теперь был приглушённый теплеющий полумрак; на разворошённой постели — чужая уличная одежда и пачки из-под крекеров, вытряхивающие на помятую простыню крошки. создавалось ощущение, что хаос твик всегда носит с собой в кармане — вот такая преследующая всюду постоянность, расплёскивающаяся при каждом удобном случае. — знаешь, — тихо шепчет твик, медленно скользя по чужим скулам кончиками пальцев, — в темноте у тебя совсем другое лицо. — другое? — как будто меняются черты, не знаю, — он прикрывает глаза и вздыхает. и в этом вдохе столько вытренированного-деланного бутофорского спокойствия, что у такера неволей щемит сердце. — не такие, как при свете. ощущаемые, а не видимые. он способен замечать мелочи филигранно и с хирургической точностью — вот уж теперь думай, божий ли это дар или проклятье. крэйг поджимает губы и внимает: твик спокоен как-то по-холодному, как-то отрешённо, и в стремящимся куда-то вверх взгляду он даже сквозь мрак различает ощутимые нотки неизбежного. далеко не водная гладь — просто затишье перед бурей, и от этого желание беспросветно отмотать время, чтобы хоть раз взглянуть в живые твиковы глаза, подбивает захотеть тут же задохнуться. твик смотрит несколько бесконечно тянущихся липучей смолой-дыханием мгновений, а затем отворачивается в полной тишине. по крэйгу распускается трещина. — нет, твик, — суетится он с бешено колотящимся сердцем, словно щека заранее горит от хлёсткой пощечины. — твик, — продолжает звать, но, когда никто так и не откликается, сам аккуратно тянет за тощие покрытые пигментными пятнами бёдра, едва прикрытые футболкой, и садит сверху. крэйг чувствует, как напрягается чужое тело под ладонями, и силится отдёрнуть, вот только твик уже упирается красными коленями в рёбра. смотрит на него сверху-вниз: иррационально, не так, как всегда, и в зелёных твиковых глазах даже в темноте читается такое глубокое отчаяние, словно вот-вот расплескается за края. — что не так? — шепчет такер одними лишь губами. — ничего. — не ври мне, — в голосе едва-едва прорезается сталь, но такер заглушает её секундно. — я не вру, — броско-безучастно, но краешки глаз заблестели беспокойством. боится, что раскроют? — скажи мне. твик, я же вижу. — всё в порядке, серьёзно, — подрагивает страхом голос, словно на него надвигается огромный зверь, заставляя вжаться в угол. — говори. — я в норме, ясно? и если тебе кажется, что... крэйг плавно подрывает тонкую опору, деликатно обходит твёрдо установленные границы — на чистоту, он может надавить так, что от твика ничего не останется, но делает это медленно и расчётливо, огибая острые углы. — нет, не всё в норме. не пытайся лгать. бинго. — хорошо! — через крэйгову футболку отчётливо-истерично вздымается грудь, — хорошо, чёрт, я должен был тебе сказать, ладно? но я просто... блять, я не могу! твик задыхается и запрокидывает голову, пряча руку в локте. такера всего разжирает изнутри вклочья от простой невозможности как-то повлиять: сейчас любое движение кажется чересчур, кажется слишком рано, слишком много, слишком больно смотреть на твика вот так. уже поздно жалеть о том, что он спросил. жить в розовом неведении, вероятно, лучше, чем молча смотреть, как твоё сердце трескается. — я ходил сегодня к врачу, — почти неслышно произносит твик, не в силах посмотреть такеру в глаза. — я зна— — к психиатру. я ходил к психиатру, я не хотел говорить тебе об этом, потому что... — твик звонко клацает зубами и зажмуривается, словно сейчас он находится в страшном сне. сне, где всё контролирует не он; где всё неизвестно и страшно, словно ему снова исполняется пять и он вынужден молча засыпать в тёмной комнате. — твик, — почти беззвучно. он аккуратно убирает чужие неистово трясущиеся руки от лица, переплетая холодные пальцы. — всё в норме. если ты не готов был об этом говорить, я на тебя не злюсь. — зато я злюсь на себя, блять! — больно режет по ушам резким выкриком. темнота вокруг вибрирует ещё несколько секунд, а затем твик, на мгновение остывая, сам на себя шикает, вероятно, разбудив половину такеровского дома. он с неописуемой обидой закусывает губу почти до крови и сдавливает крэйгову ладонь почти до хруста. — прости. прости, я... чёрт... — всё в порядке, детка, — он покрывает осторожными поцелуями избитые костяшки, неотрывно глядя снизу-вверх. и тогда начинается обратный отсчёт. — слышишь? всё хорошо. лёгкие твика обжигает кислотой изнутри — комната сужается мрачными стенами, давит на макушку потолок, по загривку льдом ползут мурашки, по щекам — языки пламени. он хочет развернуться на все свои сто восемьдесят три и с желанием броситься под фуру откашливает увеличивающееся расстояние, неумолимо приближаясь к тому, от чего становится трудно дышать. он выбирает трахать каждый свой вопль в глотку и опосля не просить прощения; выблевать все остатки воспоминаний впрок, чтобы никогда сюда не возвращаться. чтобы не помнить о мерзотно-расцарапанном сегодня. — ты посчитаешь меня больным, — выносит твик как приговор и сам же себя садит на электрический стул под бурные овации. — ни за что, — хмурится такер: говорит он как никогда, серьёзно. — посчитаешь больным, как и все вокруг, — из горла почти вырывается всхлип. — неприспособленным. неудобным. ничтожным, блять, и ты будешь полностью прав, крэйг! — дыши, — он обрывает бессовестно и смотрит внимательно в глаза. работало всегда, сработает и сейчас: хватало лишь одного тяжело-нежного взгляда. — дыши, твик, просто дыши. но твик расходится ещё больше, широко размахивается и ударяет по груди такера со всей силы, выбивая весь воздух из лёгких. ему зря. — я это не контролирую, понимаешь?! не контролирую, я не выбираю, у меня нет, блять, выбора! — выпаливает он горячо, полубезумно-обжигающе, — это будет повторяться, снова и снова, блядский круг, на который я не смогу повлиять, потому что... — голос подрагивает, — потому что ты меня не вытерпишь. перестань. — потому что я тебя, возможно, даже не люблю. нет. срывает последние стержни. отколупывается и деланное спокойствие, обнажает твика всего целиком, выставляя на высмеивание. соскальзывает недоверие реальности о кафельные зубы и разбивается вдребезги несостоявшимися обещаниями — горячие слёзы тонкими дорожками. — у меня пограничное расстройство, крэйг, — его рвёт на кусочки. — я вышел в ремиссию, но... всё становится хуже, — непозволительно громкий в тишине дома всхлип трескает реальность пополам. крэйг судорожно пытается сделать хотя бы крошечный вдох, однако всё всуе. он точно в ловушке — словно загнанный в угол, судорожно протягивающий ладони к соседней клетке, но всё ещё не в силах помочь. твик абсолютно-сплошь истрескан и разломан, собираясь обратно неряшливыми шрамами — такер готов целовать каждый, но всё бестолку. твик пустил корни. — я понятия не имею, что я испытываю, — он забирается пальцами в волосы и дёргает, — и способен ли я вообще хоть что-то чувствовать, понимаешь? блять, мне страшно, мне просто страшно... — детка, мы... мы справимся, слышишь? — он прижимает трясущиеся холодные ладони твика к своим щекам, ощущая, как на коже горит льдом отпечаток. клок вырванных прядей щекотно осыпается куда-то в шею. — всё будет в порядке, мы пройдем через это вместе, хорошо? — нет, крэйг... — он надрывно вдыхает, стискивает зубы и обречённо роняет неизбежное: — это будет повторяться. никаких "нас" не останется, а, возможно, даже и не было... у меня было много до тебя и... и каждый раз... треск-треск-треск. — однажды я просто проснусь и пойму, что ты мне неинтересен. ты уйдёшь сам, я этого не вынесу. сегодня луна сверкает так ярко в самый последний раз. ночь обернулась беззвёздным дном: хватайся руками, царапай, разрывай на кусочки — неизбежно. цикл. счёт пошёл на часы. ...

18 августа, 2022 год.

крэйгу было всего шестнадцать, но он уже успел возненавидеть перестроенную-переплавленную кройку этого блядского мира. в его доме сорок дверей, и дверь твика скрипит по-особенному. он бы хотел вгрызться в руки и не распускать; заснуть навсегда, лишь бы никогда не слышать затворку. но из раза в раз такер прислушивался к гудению лифта: надеется, что вверх, и никогда не оправдывает ожидания. он лишь слышит, как двумя этажами ниже подвёртывает-накручивается несказанное до и прослушанное после. крэйг хочет ночевать у него под дверью. крэйг хочет ночевать у него под дверью. крэйг хочет ночевать у него под дверью. — с вами всё в порядке? и сам не заметил, как затмила взгляд идея защитить, истребляя весь мир вокруг в щепки. — крэйг, вы меня слышите? и сам не понял, что хотел начать с себя. ...

12 июля, 2021 год.

становятся чужими все звуки и ранее знакомые голоса — и никогда такер не погружался в человека так сильно. трудно существовать, когда одно только твоё существование закольцовывается вокруг сердца, бедного, влюблённого, дрожащего, и оно тоже уже не его. каждой частицей он состоял из твика — и каждой частицей этого искренне хотел. его переживания — переживания крэйга, его проблемы — проблемы крэйга, его привычки — привычки крэйга, его интересы — интересы крэйга, его безумие — безумие крэйга тоже, и до того далеко это закатилось, что уже считалось данным уже. поэтому такер уже не помнит, как в четыре утра спускается к двери твика с пачкой сигарет. ему совершенно плевать, что через два часа у него тест по математике. твику плохо — плохо и ему. — за мной следят, — первое, что слышит крэйг, когда только показывается из-за лестничного пролёта. обратный отсчёт. — я правда не понимаю, — такер тихо съезжает по ступенькам и аккуратно заглядывает твику в лицо. наверное, это и называется безумием. твик одержим идеей быть, потому что надежда "стать" дотлевала в выкинутых за кровать таблетках. словно приговор — и добрый дядя-психолог обязательно заверит, что всё в порядке, вычёркивая аптечным рецептом на бумаге разносящиеся пылью ступеньки будущего. в этом они с крэйгом до чёртиков похожи. быть. сосуществовать рядом, просто находиться, пока всего перекручивает-изворачивает-уничтожает плывущими строками в дисплее. и никто не смеет к этому притронуться, потому что чужое влияние сокрушит до крошек его стеклянный купол хрупчайшей вселенной. — конечно! — почти рычит твик, разгораясь. — я сам ни хрена не понимаю, это... чувство. просто чувство, как будто на тебя кто-то смотрит отовсюду: из стен, потолка, через шторы, на улицах, за углами. я не знаю, как объяснить, я ничего не видел, но я... везде вылупляются на него глаза, как будто он грёбаный музейный перформанс: только посмотрите, покрутите на медной подставочке вокруг оси, но не притрагивайтесь к защитному стеклу! — вот, что он говорит, но никогда не вслух. — блять, крэйг, я не знаю! — твик с размаху бьёт себя по щекам, сам же от этого вскрикивая, а затем роняет лицо в ладони. его всего трясёт, и каждая частица трепещет о чём-то своём. такер сжимает челюсти, когда тяжёлое безмолвие стучит кровью в висках. оно опускается между ними издевательски, и он почти слышит, как тишина над ними гогочет — должно быть, смешно. — твик, — он аккуратно опускает руку на дрожащую спину, готовый в любой момент отпрянуть — ожидает удара. играет с огнём: и вроде всё изучено всесторонне и поголовно, но пламя необузданно и непредсказумо, как ни крути. молчание. — ты ведь принимаешь прописанные таблетки, да? вот тогда и срывает тормоза. — да какого хуя?! — эхо разлетается по лестничным пролётам. — я нормальный! нор-маль-ный! мне не нужны никакие таблетки, я что, по-твоему, не могу справляться сам? твик болезненно бьёт по такеровской руке, почти поднимается на ноги, словно совсем чуть-чуть — замахнётся. его гнев выливается по венам электрическим током, сильнейшим разрядом ударяет в голову, мажет оставшиеся заводские настройки реальности. но крэйг даже не дёргается. приходит с тихим сдавшимся ужасом осознание: у твика стучат зубы. у твика истерично дрожат руки. у твика не видно радужки за бездонными зрачками. у твика покрасневший кончик носа, потому что он без конца трёт его пальцем. это не может быть правдой. просто не может. такер так и замирает с подкинутой вверх ладонью — не понимает. его мозг отказывается обрабатывать увиденное, а сердце скулит-скребётся внутри от собственного бессилия. от осознания своей ненужности. твик тонет, и крэйг ухватывается, идёт ко дну за руку, опускаясь всё ниже и ниже — не поможет. не поможет ни себе, ни ему. истончаются в песок границы. пропускная визитка "просто быть рядом, и твику станет хорошо" теперь не проходит гранитный замок — нужно делать больше. вот только такер понятия не имеет что. — ты что-то принял, — еле слышно произносит крэйг одними лишь губами, испепелённый в пыль от яростного взгляда чужих зелёных глаз. скверна. аховый предзавязочный аккорд. — нет... — в голосе тонкой нитью тянется секундный ужас. — нет, нет, крэйг, я... в крэйге абсолютное ничего и слишком много одновременно. беспомощность, тихое отчаяние, страх, нестерпимая боль — всё выливается в скребущее безразличие. он устал. — что ты принял, твик? боже, как же он устал. ...

18 августа, 2022 год.

— он принимал крокодил, — внезапно начинает такер. сам. без вопроса и в лоб, чтобы хоть как-то сдвинуть эту прибивающую к земле ношу с плеч. — крокодил, — недоумённо вторит офицер, приподнимая бровь. — дезо... дезоморфин или как его там. у него была наркотическая зависимость. — что ж, вы сами ответили на мой следующий вопрос, — хмыкает полицейский, потирает бороду и звонко вычёркивает что-то шариковой ручкой. крэйг отрывает половину своего неприкосновенного, отрывает сухо и по собственному желанию — где-то на подкорке скулит от несправедливости маленький демон. раскаяние — вот, что это. он раскаивается, выпихивает из головы ошмётки и собственноручно размазывает их по железному столу, выставляя напоказ. щёлк-мерцание-пауза. щёлк-мерцание-пауза. щёлк-мерцание-пауза. крэйг расщёлкивает грудь пополам; крэйг мерцает неустанно-непристойно; крэйг ждёт. — хорошо-о-о, — протягивает офицер задумчиво. — скажите, в его поведении вы наблюдали что-то странное? в последнее время. крэйг разрывает кромку своего сердца, отколупывает ногтями засохшую корку, втирает сочащуюся сукровицу обратно: крэйг открывается и хочет выстрелить себе в висок. — да. ...

15 августа, 2021 год.

твик отрезает все подступные пути — твик исчезает. такер никогда не вытянет из памяти тот день, когда это произошло, скольких усилий и натёртых мозолей ему бы это не стоило. в один момент твик просто испаряется — он не читает сообщения, не отвечает на звонки, не открывает дверь собственной квартиры. каждый божий день крэйг спускался на его этаж, нажимал на звонок и видел его отчаившихся родителей, что, пожимая плечами, из раза в раз твердили о своём незнании местоположения твика. крэйг никогда не забудет, как миссис твик притянула его к себе и плакала в плечо. долго и громко, размазывая слёзы, пачкая соплями и сминая любимую футболку дрожащими тонкими ладонями. иногда она затихала так, что такер слышал своё сердце; иногда она выла настолько громко, что её скулёж отскакивал от стен подъезда и крэйгу хотелось проколоть себе барабанные перепонки. тогда она сказала, что верит, если твик мёртв. тогда она сказала, как тяжело ей было растить такого ребёнка. тогда она сказала, что это далеко не в первый раз, но все прошлые ограничивались неделей максимум — твик не возвращался домой месяц. бесконечный, тернистый и очень странный месяц. на самом деле, она сказала ещё много чего, но крэйг нарочито перестал слушать — такер знал, что стоит нажать на него чуточку сильнее, и он сам разрыдается как ребёнок. такого кощунства он бы себе никогда не простил. из его одежды так и не вымылся запах её слёз: каждый раз, стоило ему коснуться той самой футболки, по кончикам пальцев пробирался терпкий кофейный смог и россыпь маленьких кричащих осколочков взбирались вверх по венам. на четырнадцатый день ему перестали открывать, и крэйг просто сидел на лестничной клетке. он мог находиться там с пяти утра до восьми вечера, с двух дня и до трёх ночи; иногда такер засыпал прямо там, кладя голову на перила, и ему снились тёплые касания трясущихся ладоней. но стоило открыть глаза — и перед ним вновь исчерпывающая жизнь и вытягивающая дух тишина. а потом он и вовсе не смог спать. небосвод смыкается над его головой металлическим кругом, давит-давит-давит на виски своими острыми впивающимися гранями. хлопают врата, и крэйг остаётся в расходящимся маленьком мире, где перепутья ведут в две дороги. такер никогда не заикнётся о том, что ждёт его в конце коридора, свернув бы он хоть на один из них. крэйг чувствует себя на развилке — в самом начале двух зол, что разрывают его пополам, но он не сдвигается с места ни в какой из них. такера опустошили. когда так резко срастаешься с человеком, наслаиваешь его данности на свой горб, и когда твоё тело — тело уже общее с ним, резкий разрыв чувствуется как потеря самого себя. он потерялся не внутри. крэйга вышвырнули наружу, и он не знал, как найти путь назад. крэйг ставит локти на стол и роняет руки в ладони. такер не может позволить себе опуститься на холодную постель, иначе боится, что переосилит себя и всё же провалится в мягкую дрёму. он может быть нужен твику в любой момент, и если тот наступит, а такер не сможет прибежать на помощь — он треснет. треснет и осыпется на свой синий ковёр — из ворсинок всех частей его уже не выскребешь. он виноват. он не уследил. он не увидел вовремя. он не смог помочь. не смог. не смог. не смог. — блять, — такер впивается пальцами и надавливает на веки, ощущая, как искринки перед взором медленно перебираются внутрь его головы. внутри они делаются громовыми вспышками. не смог. не смог. не смог. несмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмогнесмог— щелчок. трель телефонного звонка. крэйг одёргивает себя, нашаривает на ощупь мобильник и переворачивает его дисплеем к себе. твик. это твик, мать твою. — детка! — такер проглатывает ком в горле. — боже, твик, твик, я так волновался, почему ты... — парковка, третье авеню, напротив китайского кафе, — звучит чужой голос в трубке. — твик в отключке. его нужно отнести домой. слякоть взбирается вверх по глотке и скребёт под корень языка. это не твик. даже близко не он: вместо дребезжащего звонкого голоса, что проезжается железнодорожным строем по ушам, крэйг слышит юношеский, почти мелодичный на фоне шума автомобилей. такера словно отдёргивают за волосы, как только он коснулся кончиком носа до золотой середины: он почти нашёл. почти помог. почти добрался. ещё чуть-чуть. крэйг проводит холодной дрожащей ладонью по лицу, вскакивая на ноги. — он в порядке?! — сомневаюсь. поспеши, — длинная пауза, — крэйг. такер бежал. сбивая прохожих, стирая ноги новой обувью, оббегая машины, дважды чуть не оказавшись под колёсами, бежал. — боже мой, твик! крэйг узнает его из тысячи; и из тысячи он узнал твика лежащим на асфальте в лужи крови — своей или собственной, плевать. у твика был слабый пульс, и он дышал через разбитый нос. жив. к такеру возвращается жизнь; она протекает, огибая горло, впивается в него мёртвой хваткой снова и снова, переполняя его естество и выливаясь через край. избитая, кровоточащая, блаженная жизнь, присобачившаяся к нему снова. крэйг — фабула. крэйг — скелет, кости, длинное разнокалиберное содержание, каждую строчку кричащее отчаянно и по кусочкам. — детка... детка, как же так, — он задевает плечом какого-то человека, стоящего поодаль, но не обращает внимания. такер склоняется над лежащим твиком, берёт его ладони в свои и разглаживает лоб указательным пальцев, смахивая окровавленные пряди в сторону. твик выглядит неправильно. и это неследование скрежечаще-натужно оседает смогом под лёгкие. слишком спокоен, слишком расслаблен, слишком не тот, которого крэйг вбил себе в голову. — полагаю, не за что, — выдыхает кто-то рядом. такер узнаёт этот голос: человек, что позвонил ему с телефона твика, стоит рядом. крэйг даже не поднимает голову: прищуривается, пытаясь удержать скомковавшиеся в уголках слёзы. — кто ты? — кто я? — в голосе незнакомца звучит тихая усмешка. он словно совершенно не здесь; словно каждый чёртов день звонит крэйгу и просит отнести отключившегося твика домой. — я — его дилер. — боже мой... боже мой, — тихий шёпот. у твика залита кровью вся нижняя половина лица из разбитого носа; у твика гнойные язвы и следы шприцей на руках; у твика закатанные глаза с огромными чёрными зрачками. — слушай, чувак, — незнакомец делает несколько шагов вперёд. — я тебе помог, и ты мне помоги: не выдавай меня никому, идёт? — пошёл ты. — идёт, — фырчит он, заключив быстрое ходатайство. такер медленно поднимает взгляд, но всё, что он видит, это только как названный дилер опускает свой скейт и отталкивается конверсами от сухого тёплого асфальта. "сандрина" — выцарапано на доске, переливаясь неровными гранями в свете уличного фонаря. ...

18 августа, 2022 год.

— это... интересно, — хмыкает офицер и почёсывает густую кудрявую бороду пальцами, — вы можете помочь нам раскрыть ещё одно дело, которое мы ведём уже несколько месяцев. крэйг приподнимает бровь и внутренне холодеет: маленькие пересечения паутины мыслей медленно ведут его к очень странному исходу. — несовершеннолетний, промышляющий наркоторговлей, — озвучивает он и переворачивает лист на планшете. — незафиксированное количество людей, покупающих у него запрещённые вещества, скончались из-за... примесей. мы не можем назвать точных цифр, но... о нет. такер напрягается, всеми силами стараясь не выдать себя: он очень плохой лжец. он чертовски плохо врёт даже о будничных вещах... так как теперь не выдать кенни маккормика? — предположительно находится в мидтауне или близлежащих от него районах. низкий, по словам свидетелей, блондин, — продолжает полицейский низким басом. — скажите, вы помните, как он выглядел? — нет, — резко отрезает крэйг, сцепляя ладони в замок под столом. сглатывает и продолжает с напущенным спокойствием: — ... нет, я совершенно не помню. мне было... не до этого. и это почти правда. офицер внимательно смотрит в его глаза. это выискивающий подозрительный взгляд: он темнеет, поблескивает настороженностью маленькими бликами у радужки. нужно сконцентрироваться и вести себя безразлично, соберись! пауза. пауза. пауза. — ладно, парень, — его голос звучит слишком неожиданно, и крэйг не успевает проконтролировать инстинктивный вздрог. — продолжим на том, где остановились. выдох. — что произошло в последний раз, когда вы виделись с твиком? мерцание. ...

31 августа, 2021.

твик сгребает горсть таблеток в истерично трясущуюся ладонь и проталкивает в горло пальцами. ничего от него не остаётся. остаётся только— п а д а т ь. — прости меня, — твик падает на колени, как только открывается дверь. скрипит в безучастном, в безжизненном, и всё её существование наполнено наблюдением: через неё ходят-ходят-ходят глаза, и все уставлены на крэйга. — твик? твик, ты меня слышишь? что произошло? прости. прости меня. прости меня, крэйг. крэйг, я не хотел. крэйг, я честно не хотел. крэйг, я случайно. крэйг, я не делал этого. крэйг, я сделал это. крэйг, у меня передоз. я падаю. я падаю, и у меня ломаются колени! руки, руки, руки. я рассыпаюсь в твоих руках. я готов принять тебя всего. я хочу тебя, но мне страшно. они наблюдают, а я хочу. это бессмысленно и смешно. я не смеюсь. прости меня, крэйг, я зря. я начинаю плакать, но я не хотел. не хотел, правда. пожалуйста, прости меня, крэйг. убей меня. — убей меня, крэйг. убей, — внизу проваливается пол. я звучу плохо? твик звучит жалко. щенок — и он чувствует шерсть ковра под руками, а потом цепляется ими за чужую — или свою? — одежду. одежда ли это вовсе? — убей, и всем станет легче. возьми нож. всади мне его в горло, крэйг, всем станет легче. убей меня. убей меня, крэйг! это пол? он проваливается, он всаживает внутрь. мягкое и оголтелое: плохо и безучастно. смотрит. смотрит из-под, сверху, между, и все глаза теперь во мне: в моих венах открываются веки. они следят за мной. обгорелые черепа, круглые камни. всего лишь мусор, и мусор, и мусор плещется в четырех всадниках — остаются только два. они вдвоём? они вдвоём? нет. кто-то следит. отвратительно — какофонии, взгляд, взор. повтор? круг — круг — круг — мокро. точка света — точка соприкосновения — боль. горло вспыхивает. вспыхивает, играет, льстит, лелеет, говорит, признаётся. как больно. почему же так больно? почему больно, крэйг? почему? — дыши через нос. детка, пожалуйста, — шланг душа погружается в горло. включается вода. лёд. струится-проталкивается-тяжелеет. он наполняет — это больно. он знает, почему больно, но не может говорить. его ли это голос? их ли это голос? они всё ещё следят. помоги мне. помоги мне. помоги мне. спаси меня. спаси меня как кусок хлама, я хлам, я хлам, я хлам, мне нельзя. утопающие спасаются сами, у меня нет рук. это не дело — это обязанность, несуществующая, навязчивая, плохая. ничего не существует. проекция. калейдоскоп кружится, переваливается, заполняет его живот иглами, прошивает насквозь. изнутри копошатся они. и они следят. -. . / .--. --- -- --- --. .- .--- / -- -. . не смей. -. . / .--. --- -- --- --. .- .--- / -- -. . пожалуйста. -. . / .--. --- -- --- --. .- .--- / -- -. . хватит. -. . / .--. --- -- --- --. .- .--- / -- -. . мне нужна помощь. — всё в порядке, видишь? всё хорошо, твик, всё хорошо, — это не его шёпот. это чужой голос — он инородный, он горячий, он стекающий по подбородку, колящий поясницу, мне плохо. — ты справишься с этим, детка, ты справишься, — пальцы такера выковыривают кусочки рвоты из его носа, чтобы он мог дышать. крэйг набирал 9-1-1 дрожащей ладонью. заплакал. ...

18 августа, 2022 год.

— хорошо, — кивает офицер и выдыхает: тяжело. так, как будто с подобным он столкнулся впервые лицом к лицу. отчаяние, страх, пустота — это ли ему незнакомо? крэйг упирается лбом в отрезвляющую поверхность металлического стола и стискивает ладонями пряди на затылке. пара секунд и вырвет. пара секунд, и он сам провалится сквозь землю. он чувствует себя обнажённым: такер раскрыл все карты, рассказал сокровенное и незаживлённое, расплёскиваясь сантиментами непривычно-негаданно. крэйг хочет забыть этот день навсегда. крэйг хочет уйти. крэйг хочет — и это, кажется, чревато. — и после этого вы его не видели, так? — выдаёт полицейский, не сдвигаясь с места, и чиркая что-то по бумаге. взмах — звук, взмах — звух, взмах — его рука застывает в воздухе, и он смотрит на такера. — крэйг? — нет, — он не узнаёт своего дрожащего голоса. под языком через день-другой будут мозоли: такер уже не узнаёт вкуса своих слов. — его забрала скорая, а его телефон остался у меня. он больше никогда не спускался на этаж твика. он не прикладывался ухом к двери, ощущая себя пятилетним мальчишкой, подслушивающим разговоры взрослых. он обещал твику сделать парные тату, когда они вырастут. теперь он обещает себе больше никогда об этом не вспоминать. не в этой блядской жизни — обратного билета не надо, пожалуйста. — полагаю, мы можем закончить на этом, так? — нет, — такер распахивает глаза и резко выпрямляется. в глотке зудит вопрос, от ответа на который он будет жалеть очень-очень долго. — что с ним произошло? что произошло с твиком? офицер долго не отрывает от него взгляда, а затем вздыхает и медленно качает головой. — неужели он... — мне жаль, крэйг. — господи, — такер роняет лицо в ладони. — господи. лампочка над головой перегорает.