Чародей

На опушке леса стояла избушка. Стены у избушки были черные как смоль, окна смотрели недобро и как будто прищурившись. Иногда из них валил дым, если в избушке топили печку, по-черному — как в стародавние времена, — и тогда случайные захожие старались обойти ее стороной. А как посадят тебя в печку, а как сделают из тебя не то пирог, не то жаркое? Нет, недоброй была избушка, а хозяин ее и вовсе дрожь вызывал, что бежать хотелось куда глаза глядят, хоть в лес темный, хоть в речку бурливую. Хозяином той избушки был черный чародей. Ходил он в длинном черном балахоне, смотрел недобро, с прищуром, хмурил густые брови да загораживался от мира черными, сальными какими-то патлами. В деревне, как водится, открещивались от него, не любили упоминать даже, как прокаженного; никто не знал, откуда взялся чародей этот, да нет-нет, а придут к избушке, а постучат три раза и будут просить что: то от хвори вылечить, то паренька соседского приворожить, то корову спасти. Никому не отказывал чародей, хмурился сильнее только и просил взамен то травку какую принесть, то лягушек, то молока парного. Обдавал в ответ злобой кипучей да языком острым жалил больнее ножа, так, что убегали от него в слезах и девки молодые, и старики седовласые. Не любили его — и поделом, за нрав крутой и ворожбу его неясную. Был он что Баба Яга из сказок: и с ним невмоготу, и без него никак не выходило. Никто не спрашивал чародея ни имени его, ни судьбы — так и жил он один-одинешенек, пока ночью темной и морозной не постучались к нему, да не трижды, по обыкновению, а заколотили так, что еле дверь устояла. Открыл он — и обомлел: стоял перед ним молодец, озябший весь, нос краснющий, руки белее мела — и где только рукавицы обронил, растяпа. Оставить бы его на пороге за неуважение такое, да дрогнуло сердце чародея, растопили его глаза огромные, зеленючие, что трава летняя. Впустил он молодца. — С-спасибо, добрый человек, — вежливо молодец поклонился, примостился на лавке в углу, в комок сжавшись от холода. — Как звать-то тебя? Подивился чародей, смутился, завесился волосами, дабы румянец скрыть: никто добрым человеком не кликал его да имени не спрашивал, только и ходили за делом, оглядываясь, будто к прокаженному шли. — Северусом звали, а сейчас поди только чародеем и кличут, — ответил чародей хрипло и прибавил, на молодца смотря: — Садись к печке ближе, что ж ты, продрог совсем, дурень. А то и залезай на нее, все теплее будет. Залез молодец на печку, смотрел глазами своими огромными, как суетится Северус, чай целебный заваривая да скудный ужин собирая. Северус взгляд этот спиной чувствовал, так жег он — любопытный, пытливый, да не презрительный совсем, хороший взгляд. Редко когда ему перепадали такие, хотелось выгнуться, как кошке от ласки людской, да только знал он, как легко может взгляд такой открытый злобным прищуром стать, стоит только узнать молодцу правду о нем, почему он так давно на опушке неродной деревни живет. Молодец — Гарькой представился, мол, потому, что нашли его маленьким на пожарище — сполз с печки, отогревшись чуть, помогать принялся да вопросы спрашивать — и так давно не было у Северуса собеседника доброго, что не мог он острить в ответ, не мог таиться даже, отвечал честно, про травы рассказывал, какая значит от какой хвори помогает, да как их заготавливать следует, чтобы свойства целебные на зиму долгую сохранить. И так близко сверкали глаза зеленые, так ярко, что Северусу все отворачиваться приходилось, лишь бы не поддаться искушению тайному своему, темному, лишь бы не сбежал Гарька в ночь лютую да не замерз насмерть, грешного лиходея испугавшись. — Что же ты, дурья башка, в такой мороз без рукавиц да шапки из дому вышел, да еще и так далеко от деревни забрел? Али думал подснежников набрать? — не выдержал Северус любопытства своего, да сразу же пожалел об этом. Посмурнел Гарька, сгорбился, потускнели глаза его, будто огонь погас. Северус рассердился на себя и язык свой длинный, нашедший жертву себе. А Гарька свесил голову на руки, а потом вскинулся, засверкав снова глазищами своими, и начал рассказывать: — Выгнали меня сегодня родственники мои из дому, сказали, что слишком странный я им, только и делаю, что порчу все кругом да сынка их обижаю по-всякому. Меня спросить, так обидишь его — все равно не поймет, тугодумный уж больно, может, головой в детстве ударился или приключилось чего. Увидели давеча, что я… — запнулся Гарька, губу прикусил яркую, налитую, — и выгнали меня насовсем. А мне и идти-то некуда и пожитков нету своих — сирота я, а в деревне со мной не водился никто. Так что раскрутил я палочку на дороге и пошел, куда конец ее острый указал. Долго ли шел, не знаю, да только к ночи лишь заприметил избушку твою. Не думал я, что пустят, но что уж — попытка не пытка, а жить все еще страсть как хочется, пусть и изгнанником каким. А ты отворил мне, да еще и обогрел, накормил, научил уму разуму с травами — уж не чаял я, что где-то такие люди остались радушные. Век тебя не забуду. Вскочил Северус во время речи этой печальной, чтобы руки чем занять — так ему знакома была история Гарьки, так она отзывалась в сердце его, что оно чуть на куски не разваливалось, и слезы на глаза сами наворачивались от чувств его треклятых, спасу от них не было совсем. Оттаял он от тепла Гарькова и собрать теперь себя не мог обратно в кольчугу ледяную. А как соберешь, когда и губы у него яркие, и глаза сверкают, и руки такие спорые, к работе приученные, и голос такой мягкий, как перину стелет пуховую? — Только одного взять в толк не могу. — Гарька отпил из чашки отвара целебного, и тепло его выгоняло остатки наледи поганой метлой. — Почему же ты живешь на отшибе таком? Не может же быть, чтобы выгнали тебя? Замаяло Северуса, так хотелось ему правду неприглядную на вопрос ответить, всего себя рассказать, да страшно было — жуть, впервые в жизни так боялся, что аж ладони вспотели. Обругал себя трусом последним: не совсем же дурак Гарька, в такую ночь из тепла убегать даже от правды проклятой, а утром все равно уйдет, а так хоть на душе легче станет, что рассказал кому. Усмехнулся он недобро, из-за завесы волос посматривая глазами черными, и позволил словам едким наружу выйти. — Что ж не может быть, когда выгнали меня. Не ко двору я везде пришелся — что дома, у отца своего запойного, что в деревне самой. Не добрый я человек, Гарька, не обманывайся: желчный я и на язык крут бываю, задеть кого легко могу, да так, что никто после и знать не хочет. Была у меня подруга, да только обидел я ее, она и отвернулась. А больше ничего не держало меня в деревне. Зато матушка моя много о травах знала и меня учила на совесть. Вот и подумал я, что, может, в другой деревне ко двору придусь, и ушел куда глаза глядели, прямо как ты, палочку на дороге раскрутив. Долго ли, коротко ли, но дошел я до богатой деревни, такие уж дома там были, все купеческие. Помог я молодцу одному — он с коня упал неудачно, ногу повредив сильно. Вылечил я его, он позволил за это у себя пожить, пока, мол, денег не заработаю да сам на ноги не встану. И такой уж он был… — застряли слова в горле комком; не мог Северус вслух такое произносить, в таких вещах признаваться. Гарька слушал внимательно так, смотрел мягко, будто взглядом нежил нутро самое — так еще хуже было, не хотел Северус видеть, как глаза эти по-другому начнут смотреть. — В общем, и оттуда выгнали меня. Решил я, что, видно, судьба моя такая. Ушел на опушку другой деревни, построил дом вот и живу столько, сколько не помню уж. Рука теплая легла на ладонь Северусу, сжала легонько пальцы побелевшие. Поднял голову Северус, посмотрел на Гарьку, в глазах которого, казалось, еще несколько огоньков зажглось, да шальных каких-то, непривычных — никто еще так на Северуса не смотрел. Придвинулся Гарька вдруг ближе, взгляда не отрывая, да губу медленно облизнул — так, что Северус прикипел к языку этому розовому, не мог глаз оторвать, хотя знал, что этим природу свою выдает, не мог искушению противостоять, вцепился в ладонь Гарькину сильно-сильно, как будто это его удержать могло. — Северус, — прошептал Гарька серьезно-пряно, дурманяще, словно запах полыни зноем летним. Не выдержал Северус, потянулся к губам этим сладким, зажмурился, тумака ожидая и проклятий. Но встретил его рот мягкий, горячий, как печка, и ладонь не пощечину отвесила — но легла на щеку мягко, приласкала за ухом. Растаял Северус совсем, помутился рассудок его от дурмана пьянящего — не понял даже, как они на печке оказались, как поцелуи все горячее и ярче становились, огонь внутренний раздувая, как взорвался он искрами, будто сгорев дотла, только и осталось, что держаться за ладонь твердую и горячий шепот слушать. Не ушел Гарька на утро — с Северусом остался. Тот улыбаться начал — несмело сначала, а потом все шире и шире, когда Гарька то дров нарубит, то зайцев наловит на ужин, а то просто посмотрит так, словно нет в мире этом ничего его, Северуса, важнее. А молва? Ну, те — пусть говорят.