Сорок ударов, не считая пощёчины

Костя смотрит с прищуром, так, как только умеет он. Под этим взглядом Юра чувствует себя виноватым. Хотя, подумаешь. Эти игры — они не ужаснее перестрелки. Юра знает, у кого занимать. Знает, вопреки чужому мнению, когда пора остановиться. Он проигрывает даже подаренные часы, но никогда не остаётся совсем без ничего. В этом есть доля безумства, Юра это признаёт. Но такое же безумство есть и в остальных. Костя лезет не в свои дела, Костя не умеет говорить с людьми вежливо. Он и на друзей смотрит так, что хочется опустить взгляд в пол. Этот отцовский взгляд. И неожиданно крепкая хватка на плече. — Ну? И что скажешь? А что Юра скажет? Да, проиграл он то, что успел уже занять. Но сказано было — с зарплаты верну. На него работы сейчас побольше навалится и вообще заебись. — Ты в это зачем лезешь, если играть не умеешь? — Да я же это так. Несерьезно. Если у тебя денег нет, то не страшно. Я знаю, у кого занять. — Федя тоже не займёт. Юра плечом дёргает, а Гром пальцы сжимает сильнее. На самом деле становится очень больно. — Эй, ты че такой смурной-то? Костя молчит. Его пальцы медленно разжимаются. А после поправляют пиджак. — Я не смурной. Я задумчивый, Юр. На тебя сейчас без слёз не взглянешь. Весь в долгах, как в шелках. А играть всё равно собрался. — Ты меня, дядя, не учи. Я знаю, как верно. — Дядя? — Костя смеётся. — Дурак ты, Юра. Я ж помочь тебе хочу. — Если хочешь помочь, то полмиллиона будет как раз. — Тебе не деньги нужны. А ощущения. Острые такие, чтобы в затылке аж чесалось. Костя знает, о чём говорит. Об этой адреналиновой жажде. Когда ты уже на хвосте у того, кого ловил месяцами, и вот-вот можешь словить куш или пулевое, и понимаешь, что риск того стоит. — Ну и чего ты предлагаешь? В шашки с тобой играть? Лучше пулю в лоб. — Шахматы, вообще-то — поправляет Костя, — но я не это предлагаю. Теперь у Юры в затылке чешется — не адреналин, конечно, но любопытство. Он в квартиру Кости заваливается, стаскивая обувь. — И что ж ты предлагаешь? — Юра смотрит не на Костю, а на его квартиру. Просторная такая, с большим окном. В боевиках люди из таких эффектно выпрыгивают. Нужно только разбежаться. Юра отмечает примерно место, с которого можно начать старт. Ещё эффективно перепрыгнуть через диван — вообще красота будет. — Тебя избивали до состояния, когда уже не чувствуешь боли? — Костя чешет свою щеку. Эта щетина ему идёт. А знак верный — волнуется. — Когда ничего нет. Ни страха, ни мыслей. Ни мира вокруг. Когда зуд успокаивается. Будто вскрывают гнойник и всё то, что внутри накапливалось, вычищают наружу, а его оставляют пустым. Он постепенно заживает. Может, оставляет след. Но самой сути — этой гнили — её больше нет. — Ты че, — Юра смеётся нервно. — Избить меня хочешь? За долги? Тогда вставай в очередь, Гром. Костя обходит его стороной и садится на диван. Вальяжно руку закидывает на спинку. — Спрошу прямо. Тебя когда-нибудь пороли? — Не, батя у меня был мягкий в этом плане, насколько помню, вечно отстранённый, куда ему было на меня злиться, — Юра отмахивается. Он проходится ещё по квартире. Указывает на заправленную кровать. — Это малого? Чистенько. Ты его своими воспитательными мерами так? — Это другое, Юр, — Костя хмурится: на Игоря руку не поднимет. — Сядь рядом. Хватит мельтешить перед глазами. Юра садится. — Ты че задумал, Гром? Я знаю, какое у тебя лицо, когда у тебя какая-то идея. Оно вот именно такое, — Юра указывает на него пальцем. — Ты решил меня выпороть, как пятилетку? — Не так, но допустим, основную мысль ты уловил, — Костя снова щурится и смотрит тем самым взглядом. Этот взгляд обычно Юре напоминает, что пора бежать. — Просто подумай о том, что весь этот зуд в черепной коробке дойдёт до предела, а потом прекратится. Ты получишь то, что тебе нужно: вспышку и тишину. Тишину. Без этих нервных покачиваний ногой. Или без попыток пальцами вытарабанить стол. Было бы хорошо. Но Юра сомневается. — И ты что получишь? — Юра приподнимает бровь. — Или это чисто дружеская порка? Он смеётся. Снова нервно. — Называй, как хочешь. Но я предлагаю тебе действенный способ угомониться. А мне — отвести душу. О, вот оно как. Юра приподнимает бровь. В теории, если бы ему заплатили за парочку ударов — он бы согласился. Если платит не в денежном эквиваленте, можно ещё подумать. Если у него будет какая-то от этого прибыль. Чем ему там будут платить? Тишиной? Ему смешно. И ему интересно. Гром сидит рядом и наблюдает за тем, как он пытается взвесить слова. Взвесить прибыль с последствиями. — Ну я не знаю, Гром. Пахнет чем-то нездоровым и странным. — А твоя любовь к азартным играм, значит, здоровая? И долги — это совсем не странно, да? Юре не нравится его взгляд. Не нравится его тон. И не нравятся его слова. Они все говорят одинаково о том, что он ненормальный. Странный такой. Что из настоящего в нём — только свинцовые пули в кармане. — Не, Гром, ты прости, но это пиздец странно, — Юра хлопает себя по ногам и порывается встать, когда Гром укладывает руку ему на плечо и снова заставляет остаться на месте. Юра вжимается спиной в диван и смотрит на Костю, когда тот опускает руку по его плечу. Секундное замешательство и хлёсткий удар. Юру аж передёргивает. Он хватается за щеку. Это всего лишь вспышка. Яркая боль. Голову отворачивает сторону, но когда он ошарашенно смотрит на Грома, тот лишь пожимает плечами. — Ну? Юра руку от щеки отрывает. От Грома не может взгляд отвести. — Стало тише? — Гром эти вопросы задаёт. А у Юры и правда… тише. Он так удивлён, так сбит с толку, что даже не возникает мысли защититься или ударить в ответ. Гром отодвигается, с ног своих будто что-то сбрасывает, когда домашние штаны от складок пытается избавить. — Ну что? Ложишься? Юра ещё не соглашается, но спрашивает: а как это? То есть, ему просто животом на колени? — Можешь сам приспустить штаны, можешь оставить мне. У Смирнова в голове две мысли как одна: ни за что и пиздец. Не станет он. Не согласится. Только верхнюю одежду на пол скинет. — Я ударов пятнадцать оставлю, а там посмотрим, идёт? — Костя продолжает о своём, потому что Юра не уходит. Потому что Юра не выскочил за дверь после первых вопросов. — Я тебе твой долг прощу. Как тебе? Ему интересно, но признаться в своём интересе сложно. Гром избавляет его от нужды волноваться и принимать решение. Всё ведь и так ясно. И пока Федя этого не слышит, можно даже не думать, что последствия будут. Долг ведь простит. — Правда простишь? — Ложись, — строже повторяет Гром. — Порой кому-то нужно давать о себе заботиться. Поверь моему опыту. И о долге больше не думай. Это случается без всякой связи. Без всякого смысла. Будто всю жизнь шёл наперекор и по грязи, а тут тропа — просто ступай и всё. Будет указано куда. Будет так удобно, ведь никакого долга за пару минут. Когда руки Кости надавливают на плечи и заставляют опуститься на живот, Юра понимает, что всё по-настоящему. Его устраивают с относительным удобством. — Ну это какой-то пиздец, — делится Юра. Костя соглашается. Ага. Пиздец. И дальше будет только хуже, говорит ему Костя. Он своими прокуренными руками расстегивает его штаны и стаскивает с бельем почти до колен. Становится неловко от осознания своей наготы и положения. — Не переживай. Я всего лишь ладонью. Ты не будешь от этого плакать, как девочка. Я надеюсь. У Юры зуд в затылке становится даже сильнее, чем во время перестрелки. Ему уж не приходится светить яйцами перед толпой вооруженных зевак. И стыдиться ему не приходится, ведь первый удар на пробу (без всякого счета и предостережения) приходится на ягодицу пальцами с такими звоном, что заглушает его собственный стон. И он не уверен, что не будет плакать. Но пока Юра только напрягается всем телом, а после постепенно расслабляется, потому что ударов дальше не следует. На «обожжённом» участке Костя располагает свою ладонь. Это не отдаёт пошлостью, когда его ягодицы начинают разминать. Растирают кожу. — Ты готов? Юра лбом вжимается в диван и кивает. Хорошо, что он не выдыхает «пожалуйста» и не выражает всем телом одно сплошное согласие. Не требует уже начать. Потому что зуд — он раздражает. Ему требуется дёрнуть ногой. Пальцами погладить обивку дивана. Сделать хоть что-то. Прекратить эту тишину и бездействие. Забывается положение и отсутствие одежды. Гром ударяет, и ясно становится, что вот это — это первый удар. Он звонкий. Обжигает кожу, и за ним следует ещё один такой же. На самом деле Костя не бьёт в полную силу. Удары выходят средними и постепенно увеличивается сила. К последним ударам, Юра стискивает челюсть и тихо воет. Он даже жалеет, что не снимает с себя эту кофту. Становится слишком жарко. Но основа этого жара сосредоточена внизу. Ягодицы отдают пульсирующей болью. Костя снова их разминает. Нежнее. И кофту его (слава богу) чуть приподнимает, чтобы пальцами коснуться взмокшей поясницы. — Блять, — выдыхает Юра. Он собственное имя вспоминает только через несколько секунд. С непривычки ему хочется немного сжаться и снова затаить дыхание. Но Гром напоминает ему дышать, и Юра дышит. Глубоко так. Без всяких шуток. Его постепенно отпускает. Костя видит это, и довольно хмыкает. Задница у него под рукой вся красная. А тело — доверчивое. Всё в его владении. Эта власть приятно пьянит. Как первый затяг сигареты, когда и отпускает, и жжёт, и по привычке уже не тянет кашлять. Ты контролируешь процесс. Ты втягиваешь это в свои лёгкие. Ты этим дышишь и живёшь. — Выдержишь ещё? — на этот раз Костя спрашивает. Действительно интересуется тем, что думает Юра. Того хоть и впервые накрывает той болью и облегчением, но он не трепетная девица. Он крепкий. И точно справится ещё, лишь бы только сам это понял. — Столько же. Рука нежно гладит разгорячённую кожу. Юра кивает ещё раз — его долг гораздо больше этих ударов. Гром хочет вот прям сейчас закурить, но вместо того, чтобы сжать в руках сигарету, он сжимает зад. Разгоняет кровь. И это всё ещё не отдаёт в нём пошлостью. Юра троекратно ощущает эти касания. Во рту становится сухо. И он губы облизывает. Стискивает зубы, когда касания прекращаются. Он догадывается, что последует за этим. Удар. Ещё один. И ещё. Они гораздо сильнее, но ещё не в полную силу. И это больно. По-настоящему больно и оглушительно. Что значит, когда избивают до беспамятства? Юра уже забывает о том, зачем приходил и какие были разговоры. В его мире теперь только крепкая рука и звук шлепка. Щеки становятся влажными до десятого удара. Гром время от времени даёт ему секундную передышку и хрипло так говорит «дыши». Юра хватает воздух со свистом и стонет на выдохе от удара. А Гром бьёт сильнее, завершая всё хлёстко. Ставит точку и на его мыслях. И на его сознании. Он пять раз выбивает из него дыхание, хотя пальцами свободной руки касается загривка, сжимает несильно. Он нащупывает пульс. Он растворяется в происходящем здесь и сейчас. А Юру кроет. Он растворяется во всём остальном. В том, что Гром не занимает. В том, чего не сможет понять. Пока удары были, Смирнов не мог расползтись. Он сужался до удара, а потом растворялся в тишине. Шлепок возвращал его в сознание. Он был отрезвляющим толчком, заставляющим его падать в реальность, где он кричит в диван и щеками елозит, пытаясь вытереть предательские слёзы. Как девочка, значит? Иди ты нахрен, Гром. Юра дышит. Он точно дышит. Он точно помнит, как это делается. Его диафрагма работает. Он вот сейчас соберёт себя по частям и посчитает потом, на какое количество тысяч его долг в этом мире приуменьшился. Он вот посчитает, он вот восстановится, он вот, если нужно, заштопает дыры в сознании и хоть какую-то картинку мира соберёт перед глазами. Плывёт правда так, что пиздец. И слёзы сами льются. Он всё чувствует. Ещё как чувствует. Задница отдаётся пульсирующей болью, но на контрасте ему лучше. Намного лучше. Главное дышать. А потом — че-то и сделать можно. — Гром, какого хрена? Третий голос врывается внезапно. Входная дверь хлопает, а у Юры нет сил поднять задницу и натянуть штаны. Да и Гром на поясницу давит пальцами. Разминает её, как ни в чём не бывало. Это Федя, понимает Юра, когда видит краем глаза эти старые джинсы. Даже в замыленной версии жизни эти джинсы можно узнать сразу. — Федь, не кричи, — Гром поднимает на него взгляд. Спокойный, как у удава. Черт бы его побрал. — Спугнёшь же. — Я? А ты?! Федя смотрит на масштаб ситуации. Код красный — на чужой заднице нет живого места. Юру немного потряхивает от новых звуков и того, что его, блять, видят. — Тише, тише, — Федя тут же понимает, что лишний шум помешает. Он садится на пол, как есть, и руку свою в волосы Юры запускает. И плевать, что у них симпатия на уровне смирения. Это когда хозяева в дом приводят собаку: шубутную, немного бесячую, но говорят, что теперь она родная, и коту приходится двигаться и делить с этой собакой диван. Федя волосы убирает с лица. Юра на него не смотрит. Он делает вдох и закрывает глаза. — Ты его до чего довести-то хотел? — спрашивает строго и недовольно. Костя пожимает плечами. Он, чтобы задница не остыла, гладит её рукой. Разминает совсем немного, чем продолжает в сознание втыкать ножи. — До спокойствия, Федь. Ему это нужно было. Ты и сам видишь реакцию. Смотри как. Разве не хорошо? — Его трясёт, чего хорошего, — выдыхает Федя. — Так позаботься о нём, — Костя недобро сверкает глазами. Федя смотрит на него, а после большим пальцем с щек вытирает слёзы. — Ты молодец, — шепчет Федя. — Сколько выдержал? Костя отвечает за Юру: тридцать. Всего лишь тридцать. Для Феди это «целых тридцать». Примерно на двадцать больше, чем стоило бы давать Смирнову. Если это развлечения ради. Если Косте так спокойно неподготовленного человека укладывать на свои колени. — Мы ещё с тобой об этом поговорим, — Федя сам сверкает недобро глазами, и Гром под этим взглядом расплывается в улыбке. Он ждёт. Надеется, что двумя ударами (если он верно рассчитал) попадёт сразу в двух зайцев. И душу отведёт. И по морде получит. И не навредит сам никому. Уж Федька не даст. Уже в свою роль вживается. — Ещё десять, Юр? Юра молчит. Федя думает вмешаться, но под взглядом Кости переходит в беззвучный режим. Сейчас главный он. В этой иерархии никогда не нарушается цепь. Лишь когда колесо даст обратный ход, Федя выскажется и покажет ему, чего делать не стоит. — Ты ведь справишься? — Костя руку засовывает под чужую кофту. Гладит по мокрой спине. — Или с тебя уже хватит? Как девочка совсем. — Пошёл ты, — цедит Юра. Гром отвешивает ему шлепок, и Юру выгибает на нём. Он руки в кулаки сжимает и лбом упирается в диван. Федя только гладит его по затылку. Федя ему жестами говорит: всё хорошо. Всё будет хорошо. Расслабься. — Ещё. Костина улыбка напоминает оскал. Вот оно. Распробовал. Давно пора. Он бросает на Федю самодовольный взгляд , и тот всё же кивает, да, да, Гром, ты бываешь прав. Ты можешь держать контроль и понимать людей каким-то неведомым образом. Не имея ни эмпатии, ни большого опыта за спиной. Благо, его нечасто тянет пороть взбесившихся и нервных. Не тянет по доброте душевной давать им временный покой и тишину. Потому что и нет в нём этой доброты душевной. — Девять, — напоминает Гром. Уже остаётся девять ударов. И действует он на силу, будто бьёт кросс. А потом смягчает. Снова удар. Юра на ударе пятом обмякает на его коленях под шёпот Феди. Всё хорошо. Всё хорошо. — Ты молодец, Юр. Кто бы мог подумать… да? Ты столько выдержал. Никто бы другой… а ты смог. Такой смелый. Ты так красив сейчас. Тише. Ничего не бойся. Только чувствуй. Касание Феди. Удар Кости. Лови спейс и прекращай плакать. Федя эти слёзы так и вытирает. И только Гром знает, как он может от этого тащиться. Этот мягкий человек, да? И тащится от слёз. Играет праведника, а сам знает, как ударить так, чтобы не оставить синяк. Какой хороший человек будет так кайфовать от чужой боли? Только такой отморозок, как Гром. И ещё больший отморозок — его лучший друг. Он скурит с ним после одну сигарету на двоих. И Федя заставит его извиниться. Сначала пред ним, потому что так принято. Потом — перед Юрой, потому что так нельзя. У всего свои правила, да, Федь? Гром от контроля тащится в обе стороны. Он на последних ударах ладонь на шею Юры укладывает, и продолжает считать его пульс. Обмякшее тело, отсутствие боли — всё говорит за себя. Рука оставляет новые красные следы. Федя не знает, остановить ему Грома или не стоит. Уже поздно. Возможно, и не стоило давать Юре во всё это проваливаться. Слишком ново. Слишком непривычно. А кто спасёт потом от выгорания и пустоты? Феде придётся присматриваться. Косте придётся смотреть. Последний удар даже у Феди в сознании отставляет отпечаток. Юра не шевелится. Юре хорошо. Ни боли, ни шума, ни желания пошевелиться. Сделать хоть что-нибудь. — Ты молодец. Ты со всем справился, Юр, — Федя целует его в висок, как целуют детей на ночь. Он стаскивает с него штаны и приносит заживляющий гель из холодильника. Гром смазывает кожу, выбирается из-под Юры. Федя того накрывает пледом. Минутой спустя они вдвоём курят у массивного окна. Одну сигарету на двоих. Федя просто за компанию. Костя — потому что нужно. — Ну и что это было? — всё же спрашивает Федя. Костя пожимает плечами. Больше всего на свете Федя ненавидит именно этот неопределённый жест. Именно желание Кости уйти от ответа. Федя руку укладывает ему на шею и чуть сжимает. Заставляет на себя посмотреть. — Вызверился? — спрашивает Федя. — А о нём подумал? Федя указывает на Юру. Небольшие шевеления, восстановленное дыхание — он приходит постепенно в себя. Скоро почувствует отголоски пульсирующей боли. Но пока — он из личного космоса возвращается на планету Земля, где есть все чувства. И где столь раздражающий зуд в конечностях ежедневно заставляет его играть. Когда зуд уходит в затылок и прекращается — это хорошо. Это лучшее, чем есть на этой земле. — Конечно подумал, Федь, — выдыхает Костя с дымом с сторону. Федя его шею сжимает чуть сильнее. — И знал, что ты придёшь. Так безопаснее вдвое. — Сорок ударов за раз. Это же охренеть. Нельзя так, Кость. — Ты мне больше пятидесяти впорол, и ничего. — Кость, — Федя одёргивает его. Руку разжимает и опускает. — Не сравнивай, пожалуйста. — Расслабься. Ему было хорошо. Мне было хорошо. Ты был здесь. Нечего нагнетать. Юра приподнимается на руках и снова опускается на диван. Федя подходит к нему первым и садится на корточки. Плед к заднице прилипает из-за ебаного крема. Юра немного нервно усмехается, когда Костя подходит тоже и садится рядом с Федей. А усмехается, потому что у Кости взгляд. Ну тот. Которым только он смотреть умеет. — Ну… это браво, — смеётся Юра. И это походит на нервный всхлип. Когда и смешно, и плакать хочется, потому что смешно, ведь нихуя не весело. — Тише, тише, — Федя руку протягивает медленно, будто ждёт, что эту руку оттолкнут. Но Юра в ладонь его вжимается. Юра снова плачет, как ребёнок от обиды. Когда уже и не больно, и не боязно, но если вспомнить… это было, будто вчера. Или будто сегодня. Или пять минут назад. Костя подбирается ближе к Феде, за спину его садится и обнимает его. Федя выдыхает: чего ему с этими двумя делать? Бешеные. Творят херню. Федя тянет Юру к ним поближе. Тот утопает в его объятиях, а Гром накрывает ещё одними. Так и сидят. Втроём. Одного отпускает, другого — накрывает. Все должны быть наказаны. Все должны нести ответственность. Грому за эту вину хочется почувствовать удар. Крепкий такой. Чтобы аж сплюнуть кровь под ноги. Юра засыпает на их диване, а Федя, повернувшись к Косте, заключает в объятия только его. И тихо так, чтобы только он и слышал, говорит: — Ты молодец, Кость. Ты всё сделал правильно. Слышишь? Федя говорит: я доволен тобой. И сам рукой гладит его по голове. Тише, мой хороший, говорит. Ты со всем справился сам. Только ты, Кость. Только ты. Костя опускает плечи (они совсем немного трясутся). Он расслабляется в этих объятиях. Всё хорошо? Федя говорит, что да. Костя Феде доверяет. Облава проходит мимо. Костя успокаивается. Они раскладывают диван так, чтобы Юру не потревожить. Костя устраивается от него неподалёку. И выключается, как только щекой касается подушки. Федя закуривает вторую сигарету. На этот раз он ни с кем её не разделяет.