Нам впору дарить серебро

- Ммх, - жалобный вздох заставляет полусомкнутые белые ресницы встрепенуться. С последней инъекции прошло около пяти часов. Вескер негодующе цыкает. Время, на которое хватало неопиоидных обезболивающих, становится все короче и короче. Он торопливо встает с кресла – так и неоткрытая статья за авторством Чамберс брошена на журнальном столе – и направляется к кровати. Будто почувствовав его рядом, Крис тихо всхлипывает. Сейчас глубокая ночь. В кромешной тьме среди океана черноты оранжевым островком брезжит прикроватная лампа. Ее тусклый свет, едва-едва дотягиваясь, скользит по очертаниям капельниц, ампул и шприцов. Алым змеиным глазам не нужно много света. Они подмечают каждую деталь: подрагивающие веки, бледные щеки и раздувающиеся ноздри. Разглядывая лицо мужчины, искаженное страдальческой гримасой, Альберт кривится сам. Скоро сон, подаренный лошадиной дозой анальгетиков, развеется, и Редфилд вернется в болезненную реальность. Уже больше недели Альберт проводит у постели. Он меняет пакеты с физраствором и глюкозой, вкалывает литическую смесь и безостановочно санирует раны. В стены их спальни намертво въелся больничный запах спирта. В инстинктивной, но бесполезной, попытке хоть как-то унять чужую боль Вескер гладит по голове. Вблизи Крис, изможденный и ослабленный, совсем плох. Ранее незаметные морщинки будто углубились, прибавляя лишний десяток лет. Бережно отодвинув каштановую челку, Альберт приникает губами к взмокшему лбу. По разгоряченной коже он, точнее любого термометра, определяет поднимающийся жар. - Сколько времени? - надрывисто хрипят ему в шею. - Часов пять, - в подтверждение своим словам Альберт по-деловому вскидывает запястье с электронными часами. Потом, вновь нежничая, он накрывает ладонью глаза Криса и почти упрашивает. – Спи. От совсем несвойственной для Вескера интонации, обращенной будто к паллиативному больному, Редфилду тошно. Ему намного спокойнее, когда острый язык сочится чем-то ядовито-пьянящим и сладким. «Я не умираю» - хочет упрекнуть Крис, но вместо этого шипит и непроизвольно тянется к раненой ноге. От резкого движения штатив капельницы дребезжит, грозясь опрокинуться на пол. С легкостью тонкие пальцы удерживают его массивную руку и не позволяют слететь катетеру, воткнутому в вену. Наверняка, от этой стальной хватки останутся синяки. Тем не менее Вескер держит, пока боль не отступит. Красная поволока спадает мучительно медленно. Наконец, перетерпев, Крис обессилено падает обратно на подушку. Кажется, в ночной тишине его сбитое, словно после марш-броска, дыхание могут слышать в соседних комнатах. И прежде, чем он успевает разлепить свои сухие искусанные губы, ко рту подставляют стакан воды. То, с какой внимательностью красные глаза наблюдают за каждым минимальным движением и точно улавливают любую перемену эмоций, мужчина находит очень трогательным. Большинство людей считает глаза Вескера крайне жуткими: ярко-багровые радужки и вертикальные зрачки. На самом деле, они еще не видели эти глаза через ПНВ. В сером спектре, когда кроваво-алый сменялся сплошным жидким серебром, по спине бежал ощутимый холодок. Словно два мертвецких бельма смотрели на тебя. Такой безжизненный, по-настоящему пугающий, взгляд принадлежал ночным хищникам, на которых случайно натыкаешься в глухом лесу. Не раз Лобо, выросший во Флориде, втихаря сравнивал эти глаза с глазами аллигаторов. Очевидно, Hounds до сих пор побаиваются его. Может быть, они прямо сейчас думают, что Вескер мучает их капитана, но не осмеливаются возразить. Им не дано увидеть, как бывший биотеррорист выхаживает Редфилда, точно курица-наседка. Как осторожно поит, придерживая голову. Как обтирает, сбивая жар. И как просто остается рядом, денно и нощно дежуря у постели. Столь искреннюю заботу Альберт показывает лишь Крису за плотно закрытыми дверями. И это происходит не в первый раз. – Ты, наверняка, уже забыл, – откашливается Крис. После выпитой воды ему немного лучше: голова проясняется, а саднящее горло слегка успокаивается. – Я вспомнил, как ты сидел со мной, когда я заболел гриппом. Двадцать лет назад. Вопросительно изогнув бровь, Вескер на всякий случай касается его лба – проверяет не начинается ли лихорадка. - Конечно, помню, – шепчет он с нескрываемой улыбкой. – С трудом верится, что я смог выкроить время нянчиться с тобой. Ах, да, это было вместо сна. В принципе, ничего не изменилось. Крис фыркает. В памяти всплывает наивное «Вы тоже заболеете, Капитан!». Теперь-то он понимает, почему Вескер, всегда дотошный, особенно, в плане личной гигиены, не побоялся прийти к нему, чихающему, знобящему и абсолютно заразному. Какой-то дурацкий грипп был ничем в сравнении с вирусом Прародителя. В свою очередь Альберт помнит это, как первый раз, когда он воспользовался служебным положением в «Амбрелле», чтобы достать рецептурные лекарства. Для кого-то. К сожалению, общая ностальгия быстро обрывается. Рана вновь начинает болеть, и Крис, злобно выругавшись, титаническим усилием удерживает себя, чтобы не дергаться. Вместо этого он, дрожа от напряжения, с силой сжимает предложенную ладонь. Вескер даже не морщится. Однако, не будь его кости и ткани прочнее человеческих, Крис, безусловно, сломал бы ему руку. Когда жгучая боль стихает, Альберт уже держит подготовленный шприц. В полутьме наконечник иглы поблескивает вместе с алыми глазами, создавая атмосферу из фильма ужасов. - Скоро подействует, - успокаивает Вескер, вводя смесь лекарств. Сами эти слова действуют, как обезболивающее. - Из тебя получился бы хороший врач, - глядя, как содержимое покидает шприц, вдруг говорит Крис. Отрываясь от капельницы, Альберт поднимает на него взгляд. На простодушный комплимент он ничего не отвечает, лишь хмыкает, позабавленный. Какая глупая растрата его гения! Вместо того, чтобы помогать жалкой горстке людей в госпиталях и клиниках, Вескер собирался спасти все человечество. Конечно же, Крис никогда не сможет понять. Далекий от этих проблем, Редфилд никогда не видел дамоклов меч, нависший над их биологическим видом. Еще сорок лет назад «Рынки мяса» (так они цинично назвали нечистые на руку приюты, сотрудничающие с Амбреллой) были полны. И Альберт отлично помнит, как ходил среди бесконечных рядов отказников с энцефалопатиями, ДЦП, ВПС и лейкозами в поисках материала для экспериментов. Там, как нигде-либо, ощущалась уязвимость homo sapiens. Впрочем, это пока неважно. Грандиозный план отброшен назад на несколько десятилетий, и поэтому несильно тревожит. Вескер даже находит в этом приятную беззаботность. Сейчас его волнует только Редфилд, который играется в войнушку. И увечится в процессе. - Полегчало? – тихо спрашивает Альберт, снова целуя в лоб. В ответ доносится лишь неразборчивое мычание. Тогда Вескер, устало цыкнув, укладывает голову на тяжело вздымающуюся грудь. Тело мужчины все такое же горячее, пышущее жаром, словно включенный обогреватель, и терпко пахнущее мускусом. Со всей внимательностью Вескер прислушивается к каждому звуку, зарождающемуся под ребрами: систоле, диастоле, вдоху и выдоху. Свист воздуха, шум клапанов, удар верхушечного толчка, иногда даже трение хорд – острый слух различает все. И когда учащенное биение сердца постепенно приходит в норму, выходя из тахикардии, а дыхание выравнивается, Альберт тоже успокаивается. Хороший мерный стук радует. И незаметно для себя он, убаюканный ритмом, прикрывает глаза. Через какое-то время мозолистая ладонь ложится ему на макушку. В полудреме, навеянной лекарствами, Крис небрежно гладит блондинистые волосы, отчего уложенная прическа превращается в полный беспорядок. Стоически Вескер смиряется с этим. По-видимому, Крис ошибочно подумал, что Вескер решил понежничать с ним. Пусть будет так. Будто любимую плюшевую игрушку, его треплют и прижимают к себе. Альберт не отстраняется, наоборот, приобнимает за плечи. Если потребуется, то он не двинется до самого утра, лишь бы Редфилд смог поспать хотя бы пару часов. Вскоре препараты начинают действовать в полной мере, и Крис, избавленный от боли и лихорадки, наконец, отрубается, позволяя освободиться. Как бы Вескеру ни хотелось провести всю ночь в крепких медвежьих объятьях, осталась процедура, которую он должен сделать, пока есть возможность. И это не смена капельницы, не укол и не умывание губкой. С треском острые ножницы разрезают грязную повязку на ноге. От метаний Криса та насквозь пропиталась потом и кровью. Слой за слоем снимая прилипшие бинты, Вескер обнажает рану, оставленную BOW. Прежде чем автоматная очередь изрешетила насекомообразного мутанта, тот успел вонзить свое жвало капитану Hounds выше колена. К счастью, важные артерии остались не задеты. Тогда, закручивая турникет на истекающем кровью бедре, Альберт считал, что тут помогла природная удача Редфилда. Однако впоследствии все обернулось не так радужно. Заражение от укуса оказалось намного страшнее. Занесенные бактерии выделяли гемотоксин, не позволяя крови сворачиваться, и, самое главное и гадкое, не поддавались никаким известным антибиотикам. В течение первых суток суперинфекция грозила перерасти в гангрену, после в сепсис. Выбор, перед которым предстал Вескер в лазарете одинокой ночью, был абсолютно безнадежным, можно сказать, отчаянным: Он мог бы попытаться создать антибиотик сам и точно не успеть - одно только высевание культур занимает неделю. Он мог бы, словно сестра милосердия, сбивать жар и обрабатывать незаживающие ткани, наивно надеясь на лучшее. Он мог бы взять хирургическую пилу… После первых фебрильных судорог Вескер предпочел четвертый вариант. Наконец, последний лоскут бинта, красный и склизкий, похожий на кусок мяса, влажно шлепается на пол. Открытая рана сочится сукровицей и зияет белой гиподермой. Мельком Альберт вновь бросает взгляд на Криса, проверяя. Было бы неудобно и трудно объяснимо проснись он в разгаре процесса. Но глаза Редфилда плотно закрыты. Альберт склоняется над раной. Рваные края гиперемированы и воспалены. Чуткий нюх сразу улавливает исходящий приторно-сладкий аромат прелой клубники. Вескер размыкает свои мягкие губы. Словно спрятанный стилет, он вталкивает розовый, цвета бледной лососины, язык, и, не мешкая ни секунды, погружает его в рану. Первое прикосновение всегда самое болезненное. Через сон Крис глухо стонет и дергается. Стиснув пальцы на бедре, Вескер не дает вырываться. Сначала теплый кончик языка аккуратно проходится по кромке раны, снимая тонкую пленку. Но стоит зарыться глубже в плоть под кожей, пройтись по мышцам, Редфилд воет. Тщательно размазывая слюну, Альберт вылизывает каждый изъязвлённый сантиметр. Солоновато-железный вкус наполняет рот, а зубы окрашиваются в малиновый. Без брезгливости он вбирает проступающую кровь и бесцветный экссудат, даже не прерываясь, чтобы сплюнуть. Сперва Альберт смеялся над ситуацией: он, талантливейший вирусолог и инфекционист, лечит методами каменного века, как какое-то дикое животное. Но отрицать эффективность собственного генномодифицированного лизоцима* было глупо. - Вес… кер…- Хрипит Редфилд и смотрит затуманенным взглядом. Ослабевшей рукой он зарывается в блондинистые растрепанные волосы и прижимает с явным подтекстом. Сверкнув алыми радужками, Альберт насмешливо улыбается: в болезненном бреду Крис видит нечто совершенно другое. Очевидно вульгарное. Только когда челюсть начинает неметь, Вескер отнимается от бедра мужчины. С его побагровевшего языка слюна щедро стекает в раскрытую рану. Наспех Альберт обтирает губы шитым платком. На шелковой ткани остается карминный след, точно от помады. И прежде, чем уйти чистить зубы, он успокаивающе гладит Криса по щеке. Бережное прикосновение одновременно хвалит за стойкость и клятвенно обещает: «Ты выкарабкаешься». «Никакому BOW не убить легендарного Криса Редфилда» С ухмылкой ученый рассматривает собственное запястье. Там, пульсируя черным, по венам бежит Уроборос - истинное бессмертие. И если понадобиться… «У Альберта Вескера есть для этого все средства»