Бесспорно и бесповоротно

Теплое солнце ленивыми лучами расползается сквозь занавески, оставляя светлые проплешины на паркетном полу. В теплой комнате пахнет легкими духами Картье с нотками цветов, выпечкой, весенней оттепелью и негой любви. За окном изредка проезжают куда-то торопящиеся машины; ветер щекочет древесные ветви, вздымая листья волнами по воздуху, и освещенное только солнцем помещение приобретает самую трепетную, самую нежную атмосферу, кутая замерзшие плечи будто в теплый плед и обнимая крепко-крепко. Чан открывает глаза, чувствуя, как к его ключицам припадают теплые пальцы. Вчера был тяжелый день. Чан очень много репетировал с Сынкваном в студии, готовясь выложить новый выпуск Дэнсолоджи на их ютуб канал под недавно полюбившуюся песню Чарли Пута. Не зная перевода, Чан подумал, что эта песня очень хорошо передает его мысли, отдаленные переживания, а самое главное – его самого. Оттачивая каждое движение, продумывая очередной шаг, взмах рукой под бит, Чан хотел вложить даже в незначительный вдох всего себя. Танцевать так, чтобы Караты почувствовали его. Теплые капли пота падали на его губы, когда музыка наконец остановилась и зал для практик на секунду погрузился в тишину. Это был их финальный дубль – Сынкван победно хлопает Чана по плечу и, пошатываясь, плетется в сторону стула около рабочего стола, чтобы наконец присесть. Чан выдыхает через рот; его рука смазанным движением скользит по лицу, стряхивая проступившие солоноватые капли со лба и утирая влажную дорожку над губой. Его ноги сами собой подкашиваются, заставляя изнеможенно присесть на пол и закрыть глаза. Под веками медленным вальсом под триоли кружат светящиеся обручи, мигая то фиолетовыми, то приглушенно-красными искорками, а по вискам набатом бьет усталость – нужно собрать остатки сил и дойти до общежития. — Ты хорошо постарался, Чан-и, — Сынкван говорит на придыхании, пока поднимается. Он тоже выглядит очень истощенным, но довольным проделанным трудом. Улыбаясь, Сынкван на прощание подходит к Чану и путает ему волосы на макушке. Теперь придется оставить Чана одного. Поправив выпавшие прядки волос обратно под козырек, Сынкван распахивает входную дверь и тихонько охает, сталкиваясь с Сынчолем. Он выглядел устало, но не столько же, как сам Сынкван. Они обмениваются короткими переглядками, прежде чем Сынчоль, руку на грудь положив, протиснется вперед, проталкивая Сынквана в коридор. — Чан, — Сынчоль оборачивается к Сынквану, прежде чем он уйдет. — Он еще здесь? — Сынкван кратко кивает и вздыхает, когда Сынчоль скрывается за дверным косяком, и сам остается в дверном проеме, наблюдая. — Вот и ты, — Сынчоль шумно и быстро шагает, в мгновение сокращая расстояние. Бархатный бас приятно оглаживает уши, заставляя Чана поднять усталые, слегка сонные глаза к свету. Сынчоль стоял точно над ним, закрывая черной макушкой лампу – так, он, точно ангел, спустившийся с самого неба, с самого мягкого облака, стоит прямо перед Чаном, освещая его лицо белоснежным нимбом. Чан роняет неловкое “привет”, и Сынчоль на него расцветает самой нежной улыбкой. Тянет сильные руки, переплетает чужие пальцы со своими, и тянет к себе ближе. Руки Сынчоля медленно оседают на талии Чана, подушечками пальцев подминая мягкую и податливую кожу. Они встречаются глазами всего на мгновение, которого хватает, чтобы посередине груди у Сынчоля что-то щелкнуло; он чувствует, как странное волнение разбивается горячими волнами о его ключицы, как сердце пропускает удар и внизу живота затягивается морской узел. Губы ломаются в чем-то наподобие улыбки, и Чан тоже улыбается. Сынчоль любит улыбку Чана. Сынчоль любит, когда Чан смеется с его нелепых шуток, так заливисто и громко, что закладывает уши и не верится, что этот смех действительно искренен. А он и не может быть поддельным – Чан не умеет лгать. Сынчоль любит, когда Чан открывается ему: постепенно дает узнать новые черты, как хорошие, так и плохие; доверяет ему еще одно свое "только никому не говори" и взволнованно-горячим шепотом лепечет на ухо что-то, что другим он не может доверить. Сынчоль любит все, что напрямую или косвенно связано с Чаном – Сынчоль очень любит Чана. До головокружения, до умопомрачения и звездочек в глазах; любит его так, как, самому кажется, еще никого не любил. До стопок салютов, взрывающихся под ребрами, серенад китов в ушах и затмевающих взгляд светло-розовых ореолов – Сынчоль любит Чана бесспорно и бесповоротно. — Я хотел поговорить, — Сынчоль наконец вспоминает, зачем изначально пришел. Когда он спускался по лестнице, шлепая подошвой сланцев по гладкой поверхности ступеней, то думал, что будет очень уверенным и серьезным в своих словах, своих действиях. Но сейчас, стоя напротив Чана, такого измученного, обессиленного, но все еще светлого и красивого – такого, коим Сынчоль, вроде, видел его каждый день, но в тоже время ни разу за всю жизнь. Стоя перед Чаном, Сынчоль робеет и обмякает, превращаясь из монолитной плиты в маленькое податливое желеобразное создание, вот-вот готовое растечься под плазмой теплоты чужих рук. Сынчоль ловит на себе вопросительный взгляд ярких глаз Чана и тушуется еще сильнее, виновато опуская голову; он выглядит как самый настоящий провинившийся пес, только что разбивший самую любимую мамину вазу в доме. Его темная челка волнами ложится, прикрывая большие глаза от чужого непонимающего взгляда, а еще, она успешно скрывает румянец, рассветом порозовевший на щеках. Похожий на маленького школьника, Сынчоль неловко сглатывает, не решаясь поднять взгляд – даже маленькая ладонь Чана, канарейкой приземлившаяся на его широкое плечо, не способна оторвать карих глаз от пола. Чан тихонько смеется, прыская в приоткрытую ладонь. Почему-то сейчас Сынчоль казался Чану невообразимо маленьким: он, такой высокий, статный и большой, прирожденный лидер, человек-скала, в целом тот, кого возмутить – смутить – просто невозможно, прямо сейчас крохотным мальчишкой тупит блестящие глаза-бусины, удрученно понурив голову. Чан находит в этом особенную прелесть. Растекаясь от прилива неги тепла в груди, он обрамляет Сынчолевы щеки своими теплыми, еще влажными ладонями, и поднимает голову, заставляя встретиться взглядами. У Сынчоля внутри все в воздух подрывается в одно мгновение. Они смотрят друг на друга короткую секунду, но ее вполне хватает, чтобы Сынчоль еще раз озарился в осознании, зачем здесь находится – вспомнил, что вертится на кончике его языка уже не первый год. Все так же выглядя крохотным, Сынчоль цепляется руками за чужие запястья, словно повисая на них, и подготовительно прочищает горло, приоткрывая пухлые губы. Чан смотрит на них, и облизывается, проводя шершавым языком по пересохшей корочке. — Ты хотел поговорить, — напоминает с теплой улыбкой Чан, поглаживая большим пальцем левую щеку Сынчоля. — О чем? — О нас, — у Сынчоля голос от волнения горько хрипит. Он жалобно смотрит на Чана, будто выжидая одобрения – Чан склоняет голову набок, хлопая округлившимися глазами. — Я хочу обсудить, что между нами происходит. — А что между нами происходит? — Я не знаю? Поэтому я и пришел, чтобы поговорить, — как будто закипая, Сынчоль выпрямляется, наконец вырастая скалой перед крохотным Чаном. Но она его совсем не страшит, напротив, Чан расслабился, почувствовав то ласкающее чувство защищенности рядом со старшим. — Давай будем честными друг с другом? Я хочу знать все до мельчайших деталей. Потому что если я не узнаю правду, то, клянусь, у меня остановится сердце. — Сынчоль-хен! Ты не можешь говорить такие вещи, — взволнованно Чан стучит одной рукой по твердой груди Сынчоля, рассерженно хмуря брови. — Я не позволю тебе умереть, слышишь? — Тогда скажи мне, прямо сейчас, — он сглатывает, поглощаясь собственным переживанием. — Скажи мне, что тоже меня любишь. Таким отчаянным Чан Сынчоля не видел никогда. Будучи самым старшим и самым младшим в группе, Чану всегда казалось, что они как две противоположности друг другу: Сынчоль стойкий и уверенный, прирожденный лидер; чуткий и предусмотрительный, в меру строгий, но по-отцовски ласковый и очень внимательный. А Чан, он еще юный и незрелый, далеко неопытный; смотрит на все через розово-клубничную призму, живет подростковыми мечтами и рисует в уголочке блокнота сердечки или облачка, когда корректирует динамику исполнения песни при записи. Но сейчас, глядя Сынчолю прямо в глаза, Чан его совсем не узнает. И это вовсе не плохо – видеть человека, который всегда был непробиваемым, уязвимым и расчувствовавшимся, очень многого стоит. Чан молчит. Сынчоль тоже. Один, потому что до тремора рук ждет ответ, а второй – пытается подобрать слова, чтобы сказать. Хотя, казалось бы, что тут можно подбирать: либо да, либо нет; либо “я люблю тебя”, либо “мы просто коллеги, Эскупс-хен”; либо чувство облегчения и приглушенный смех, либо боль от разбитого сердца и непрошенные слезы, спавшие на дно глазницы. Чан выдавливает из груди шумный вздох и размыкает губы, чтобы что-то сказать. — Ты молчишь, потому что боишься сделать мне больно? — его перебивают. — Не стоит. Ты же знаешь, что у меня стальное сердце, и даже если ты скажешь мне нет – я приму его. Это никак не отразится на наших взаимоотношениях, как коллег, так и друзей, потому что нам еще очень и очень долго вместе работать. — Нет, — невозмутимо отвечает Чан, и Сынчоль выпрямляется, размеренно опуская глаза. Чан вдыхает через стиснутые зубы и зажимает в кулаках воротник рубашки. — Я молчал, потому что не знал, что мне сказать. Когда мы только встретились в Зеленой комнате, первое, что ты сделал – довел меня до слез. — Я не хотел пугать тебя, а обижать тем более, — в голосе Сынчоля отчетливо проскальзывает чувство вины. — На шоу была четкая иерархия, и я, как самый старший, не должен был допустить ее нарушения. Мне до сих пор жаль, что я тогда так много наговорил тебе. — И даже не смотря на это, — продолжает Чан, отпуская воротник и ласково приглаживая его. — Я продолжал тобой восхищаться. Ты был примером для подражания для меня. Не Сунен или Джихун хены, и не кто-то еще – ты. Ты всегда для меня был номер один, Сынчоль-хен. — Пожалуйста, Чан, давай без формальностей сейчас, — Сынчоль перехватывает одну из рук младшего и прислоняет раскрытой ладонью под грудь – туда, где неистово стучит триоли сердце. Это заставляет Чана еще шире распахнуть глаза. — Я хочу знать, что нам делать? Шел, порядком, пятый год, как я не могу спокойно дышать, когда вижу тебя. Пятый год, как мои мысли каждую свободную секунду заполняются тобой, и я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме твоей ясной улыбки, очаровательного лица и желанных мной губ. Пятый год, как я без спокойного сна, потому что ты главный герой в них. Пятый год, как я люблю тебя, Чан. Чан готов поклясться, что у него замерло сердце. Думать, что быть любимым тем, кого ты всегда ставил для себя в пример, кто был твоим кумиром всю юность, и на кого ты старался быть похожим – очень волнительно. Даже нет, слишком много и незаслуженно для него. Губы Чана дрогнули – кадык качнулся от подавленного мычания, и он падает лбом к груди Сынчоля, закрывая свободной рукой намокшие глаза. Объятия Сынчоля согревающие и терапевтически успокаивающие. Как будто ты ложишься в свою кровать под пуховое одеяло и засыпаешь, согревая замерзшие пальцы между согнутыми в коленях ногами. Объятия Сынчоля – важные сейчас, как никогда необходимые – то, чего Чану не хватало, кажется, с самого рождения. — Скажи это снова, — Чан надул губы; Сынчоль понимает это, даже если не видит. И он улыбается, мягко заползая пятерней в волосы. — Сынкван, я убью тебя, если ты прямо сейчас не выйдешь отсюда. — Что? — Чан поднимает голову и разворачивается к выходу в одно движение, замечая, как пойманный с поличным Сынкван, хихикая, сбегает с места преступления, поправляя кепку. — Он же всем расскажет… — Пусть только попробует, — Сынчоль улыбается еще шире, еще нежнее – еще влюбленнее – и Чан в этой улыбке теряется, не желая искать пути назад. Никакие дороги не приведут его к такому счастью, как та, которой он пошел; ни одна из дорог не приведет его домой. Потому что Сынчоль – остров, не отмеченный на карте – и есть место, которое Чан назовет домом. — Я люблю тебя, Чан. — Я тоже люблю тебя, Сынчоль. Время уже за полдень. Сегодня у группы долгожданный выходной, а это значит, что из постели можно не вылазить совсем. Этим и занят Сынчоль: он, обнимая обнаженные плечи Чана, целует его самым трепетным образом, прикрыв в наслаждении глаза. С их признания друг другу прошло уже больше двух месяцев, и за это время Сынчоль успел ощутить себя на всех семи, а то и всех десяти небесах счастья рядом с тем, которого так сильно любит. За это время воспоминаний между ними стало еще больше – моментов, которые будут драгоценные исключительно для них, понятны исключительно им и дороги им же тоже. Чан стал свободнее рядом с Сынчолем; больше нет сковывающих рамок “старшего” и “младшего”, нет неловкости между лидером и макнэ, нет страха облажаться перед тем, кого зовешь кумиром. Есть только кумарящее чувство апогеи, безграничной любви и защищенности. А еще бабочек в животе, когда Сынчоль скользит руками по нежной шее, на которой остались следы не поддельных чувств. Чан блаженно мурлычет в поцелуй и лукаво улыбается, почесывая чужой затылок. Они смотрят друг на друга, медленно отстраняясь, и что-то между ними ненароком промелькивает. Чан думает, что это то, чем привыкли характеризовать “счастье”.