Сердце

— Я тебя терпеть не могу, — сипит Куникудзуши, почти рыча от злобы, испепеляя мглой сапфировых глаз. Каэдэхара спокоен, его лицо не выражает по своей сути ничего. Он пробегается почти тяжёлым взглядом по мужской фигуре. — Как много ошибок в слове «люблю». — Лишь на секунду губы растягиваются в слабой ухмылке. Скарамучче кажется, что его только что окатили ледяной водой. Мурашки пробегаются по белой, почти фарфоровой коже и он изумленно распахивает глаза. Зверь внутри, что ранее медленно, угрожающе рыча надвигался на светловолосого мальчишку, тихо скулит, поджимая хвост, готовый в любой момент отозваться на собственное имя, и вновь бежать к столь родным рукам, что всегда погрузят в тепло и подарят уют. Они так и замирают напротив друг друга. Скар по-прежнему прижимает горячее тело, своими ледяными руками к стене, удивленно смотря в алые омуты перед собой. А Каэдэхара чувствует, как собственное сердце предательски бьется с невообразимой скорости от тяжелого взгляда. — Люблю? — непонимающе, даже в какой-то степени недовольно, уточняет предвестник? Кадзуха наконец набирает воздуха в легкие и решает, что раз уж начал этот нелепый диалог, то терять уже, собственно говоря, и нечего. Устало прикрывая глаза, он наклоняет голову к чужому плечу и тяжело вздыхает. Слишком привык. Привык к тому, что Скарамучча весьма эмоционален, что его злость напоминает всполохи молний на нежно-голубом небе, что ему свойственно выражать любые чувства через агрессию или в худшем случае через безразличие. И сегодняшний день не стал исключением. — Не ври хотя бы себе. — Я просто кукла, я не испытываю ничего к простым смертным. — Кухню наполняет тихий смех Каэдэхары. — Просто кукла? — Скарамучча внимательно разглядывает светлые волосы торчащие прямо перед его носом и кажется задумывается. — Тогда почему ты злишься сейчас? Почему вчера отдал мне свою шляпу, когда начался дождь. И в конце концов почему тебе снятся кошмары, в которых ты зовешь меня? Каждое слово бьет точно в цель, Каэдэхара не промахнулся ни разу. Кухню накрывает густая тишина, наполняющая легкие и даже тихо отстукивающие каждую секунду времени часы в гостиной кажется останавливаются, затихают на фоне дребезжащих мыслей в темноволосой голове. — Ты не кукла. Ты знаешь, что такое боль, знаешь, что такое предательство, знаешь, что такое злость. — Кадзуха поднимает голову и смотрит прямо в лиловые глаза, на дне которых плещется непонимание. Странник молчит, ему нечего сказать. Светловолосый прав. Каждое его слово отзывается внутри чем-то болезненным. Давит на давно забытые зализанные в ночной тишине раны от пережитых предательств. — Да, сердца у тебя нет, — аккуратно прикладывая руку рядом с глазом бога, он касается кончиками перебинтованных пальцев правой стороны груди. — Но это не мешает тебе чувствовать то же самое, что чувствую я. Двое избитых жизнью, потерявших слишком многое продолжают испепелять друг друга взглядами. Так аккуратно и трепетно выстроенная между ними стена тихо потрескивает, пуская длинные трещины от самого основания. И Каэдэхара впервые за долгое время ощущает, как весомый груз собственных чувств соскальзывает с хрупких плеч, наконец даря возможность вздохнуть полной грудью. Облечением это назвать нельзя. Странник всегда остается непредсказуемым и вспышки гнева, внезапно сменяющиеся равнодушием или мягким раскатистым смехом, пока что никуда не пропадали. В конце концов кто-то из них должен был стянуть свою маску и заговорить. Рано или поздно. Невозможно скрывать чувства, прячась за изысканными масками безразличия всю жизнь, убегая друг от друга по тоненьким улочкам Инадзумы или разъезжаясь по разным странам, лишь бы не встречаться лишний раз. Маска спокойствия Каэдэхары уже давно начала стираться в пыль. Томо оставил после себя на ней уродливый шрам, процарапав до самой кожи, заставляя вновь склеивать по крупицам в том числе и себя. Но треск послышался вновь, когда в его жизнь буквально во всех смыслах влетел Скарамучча. Растрепанный и абсолютно недовольный, он сбегал от Люмин и на полной скорости своей анемо стихии он врезался в Кадзуху. Казалось, это произошло буквально вчера, но прошло уже пол года. Тогда они почти так же, как сейчас смотрели друг на друга в недоумении, сидя на отмостке. Каэдэхара в неком изумлении от жёсткого приземления, а Скарамучча от того, что врезался в потомка своего давнейшего друга. Алая прядь в белокурых волосах говорила за ее обладателя больше, чем он мог бы сказать сам. Где-то внутри Странника начинало неприятно покалывать, от этой части его прошлого. Запыхавшаяся Люмин появляется на горизонте спустя всего пару секунд и игнорируя весьма странную сцену подбегает к ничего непонимающему Каэдэхаре. Она быстро что-то бормочет, с умоляющими нотками в голосе. Все что понял Кадзуха, так это то, что у нее абсолютно нет времени и ей очень нужно, чтобы кто-то присмотрел за бывшим предвестником фатуи, пока их с Паймон не будет. Уже убегая, она кричит слова благодарности, даже не дожидаясь чужого согласия. — Так вот, кто тот самый спокойный парень всей Инадзумы, который выдержит мой характер — хмыкает Скарамучча. — Ну здравствуй, Каэдэхара. А самурай в растерянности продолжает скользить взглядом по улочке. То в ту сторону куда убежала путешественница, то на бывшего предвестника, абсолютно не понимая, что только что произошло. Они поднимаются нагретой солнцем дороги и еще несколько минут смотрят в след Люмин. Их знакомство произошло абсолютно неправильным образом, а продолжение так внезапно начавшихся взаимоотношений было не менее оригинальным. Странник был уверен, что потомок клана Каэдэхара решит отомстить. Но почему-то в огненных опалах не было и капли ненависти. Светловолосый наоборот всегда старался наладить общение, совсем ненавязчиво, вскользь показывая интерес к чужой персоне. А затем у Кадзухи появились странные привычки. Он стал заваривать чай не только для себя. Сладкий, почти приторный, так, что ощущение сахара не пропадает на протяжении нескольких часов, для себя. И противно горький, неприятно оседающий на языке для Скарамуччи. Кадзуха долго смеялся, когда дал впервые попробовать горячий напиток из собственной кружки. То, как отчаянно бывший предвестник носился по кухне, пытаясь выпить как можно больше воды, чтобы сладость перестала чувствоваться на языке, надолго врезалось в память. Но всем известно, что громче смеется тот, кто смеётся последним и отпив из чужой чашки темно-коричневый напиток, Каэдэхара аж подавился от горечи. Так и сидели, вдвоем отпиваясь прохладной водой на этой самой кухне, обоюдно зарекаясь больше не пить из чашек друг друга. Вторая привычкой казалась еще забавнее. Каэдэхара вечно поправлял чужую шляпу, одним легким движением задирая ее назад, чтобы увидеть фарфоровое лицо и отследить чужие эмоции. По началу Скарамучча считал это варварством, потому что шляпа неприятно сползала с затылка и задирала волосы, а потом его начало это смешить. Каэдэхара всегда неуверенно протягивал тонкое запястье к ободку и так сосредоточенно изучал чужое выражение лица, будто сканировал взглядом до костей. Была и третья странная привычка. Именно она изводила и пугала Странника больше всего. Кадзуха всегда чувствовал, если предвестник находится где-то поблизости. Узнал он это из какой-то непринужденной беседы ни о чем. — Как ты можешь меня чувствовать? — оборачиваясь на светловолосого, поинтересовался Странник, самостоятельно поднимая шляпу, что бы проследить за чужими эмоциями. — Очень просто, от тебя веет свободой, будто ты только вчера познал это чувство, его нельзя перепутать с чем-то ещё. Скарамучча тогда скривился в недовольной улыбке, которая быстро сползла с лица от взбунтовавшихся мыслей. Все это время он гулял ночью вдоль их дома, убеждаясь в безопасности их местоположения, это касалось и лагерей, которые они разбивали вдали от города. Знал ли об этом Кадзуха? Как и том, что, если юный самурай направлялся куда-то один, Странник незаметной тенью скользил за изящной фигурой. Присматривая за белой макушкой издалека. Вопрос остался неозвученным. Куникудзуши лишь сжал губы в тонкую полоску, натягивая шляпу пониже и мысленно проклинал себя, что не выяснил такую важную деталь сразу. Каэдэхара лишь мило улыбнулся, кажется лишь делая вид, что не замечает чужую реакцию. Но это не означало, что темноволосый перестал приглядывать за юным самураем. И если до этого момента Кадзуха упорно списывал все милые странности бывшего предвестника на обычное неумение взаимодействовать с людьми, то вчерашний день поставил точку во всех размышлениях. Они сидели на небольшом холме, вблизи моря. Вечерняя прогулка вдоль берега с подъемом на невысокую гору была достаточно приятным времяпрепровождением. Устало приземлившись на траву, Каэдэхара наконец вздохнул с облегчением. Сейчас их дом — именно так со в своей голове стал отзываться о собственном жилище Кадзуха, едва виднелся на горизонте. И хотя такие дистанции не были для него чем-то необычным, после бессонной ночи по непонятным даже для него причинам, он чувствовал небывалую тяжесть в ногах. Странник аккуратно опустился рядом, внимательно рассматривая чужой профиль. Каэдэхара сидел, откинув голову, наслаждаясь несильным ветром, скользящим по его лицу. Просказывающим между светлых прядей, и пускающим мурашки по телу. Честно говоря, иногда в голову Скарамучче закрадывалась мысль о том, что Кадзуха вовсе не является человеком. Утонченные черты лица, нежная светлая кожа без единого изъяна и абсолютное спокойствие в любой ситуации. Вопрос о том, почему Люмин оставил его именно на попечении этого юноши, давным-давно отпал. Каэдэхара жмурится, под солнечными лучами, а затем недовольно мычит, поднимая голову к небу. — Черт, я думал мы успеем вернуться до того, как начнется дождь. — Самурай оборачивается на предвестника, и Странник вздрагивает, наконец отлипая от столь притягательной фигуры и несколько раз моргает, возвращаясь в реальность. — Неужто сам потомок клана Каэдэхара не уследил за погодой? — С насмешкой интересуется темноволосый. На что Кадзуха лишь фыркает и медленно поднимается на ноги. Измотанное тело оказывается подчиняться, а раскаты грома где-то в море грозят обвалиться на Инадзуму черными тучами. И тогда лишь скользнув по чужому лицу Каэдэхара впервые замечает тревогу в лиловых глазах. Не то что бы Скарамучча считал Самурая беспомощным или слабым, просто сейчас было очевидно, что ледяная стена дождя никого не пожалеет. Первые капли с тихим шуршанием падают на подогретую теплым солнцем землю. Несколько разом опускаются на белую макушку. Каэдэхара негромко ойкает и пытается прикрыть голову руками, недовольно морщась, пока не ощущает странную тяжесть на голове. Шляпа оказывается ему почти как раз. Скарамучча будто смущаясь прикусывает свою губу и отворачивается в другую сторону. Но он все равно слышит тихую благодарность, которую ветер беспощадно уносит в грозу. — Зачем столько всего делать за день? — Недовольно шипение раздается над ухом, пока они неспешно спускаются с холма. — Нельзя хоть на секундочку подумать о себе? Бубнить Странник не перестает на протяжении всего пути. Но злится он отнюдь не на прилипшие мокрые волосы, что неприятно приклеились ко лбу. Не на одежду, свисающую ледяными тряпками. А на то, что Кадзуха не подумал о собственном комфорте. И честно говоря, кроме тихого счастья от чужой заботы, хоть и немного грубой, ему ответить нечем. А сейчас спустя менее суток они стоят на кухне и спорят из-за каких-то мелочей. Странник, озабоченный тем, что у светловолосого промокли ноги после отвратительной прогулки, унесся искать травы для как-то отвара и сварив омерзительный напиток зеленоватого оттенка с ароматом, которым можно убить, пытался уговорить Каэдэхару, как маленького ребенка выпить его. Как глупая ссора могла вылиться в такой серьезный диалог не понимали оба. Но Куникудзуши по-прежнему продолжал прижимать худое тело к стене, ранее собираясь насильно заставить выпить напиток, которые теперь остыл и стоял где-то на краю стола. На улице уже начинает потихоньку светать. Солнце медленно выползает из-за горизонта и лижет первыми еще прохладными лучами маленькие домишки Инадзумы. Один из них медленно подползает к старенькому окошку, вместе прохладным ветром и падает на ноги двух парней. — Ты прав, — звучит чужой голос на ухом. Горький баритон оседает неприятным послевкусием, как от какого-то крепкого напитка, где-то на душе. — Во всем прав. Странник вывешивает белые флаги, сдаваясь собственным чувствам. Он ходил за светловолосым мрачной тенью целых пол года, приглядывая. По началу объясняя свой интерес обычным любопытством, потом злостью Люмин, если с Кадзухой что-то случится. А потом все отмазки закончились, и он просто стал делать то, что считал правильным. В те самые бессонные ночи, когда он обходил место, где они останавливались, он всеми силами старался заставить себя не думать о юном потомке клана, чья фамилия не выходила у него из головы всю его жизнь. Ведь именно эта семья была к нему так открыта, так добра и всегда доверяла. Спустя сотни лет ничего не изменилась, та же искренность в глазах заставляла забыть, что он лишь кукла. Заставляла чувствовать себя живым. Убегая от собственных мыслей о Кадзухе, он к нему же и вернулся, как по замкнутому кругу, на эту старенькую, побитую временем кухню. — Я влюблен в тебя, Скарамучча, — совсем тихо, будто доверяя самую страшную тайну мира, шепчет Кадзуха. Его лицо расплывается в мягкой неуверенной улыбке, он смотрит с такой искренностью, протягивая руку к чужому лицу. Он ожидает всего, удара, побега, он столько раз повторял у себя это в голове, что весь страх растворяется в терпком воздухе наполненным ароматом сакуры. — Куникудзуши. — Он ловит чужой непонимающий взгляд и неуверенно отворачивается к окну, наконец отпуская юношу. — Мое настоящее имя — Куникудзуши. — Хорошо, тогда я влюблен в тебя, Куникудзуши. — Темноволосый продолжает смотреть в окно, на дорожку по склону, усыпанную розовыми лепестками. Он помнит все предательства, всю пережитую ложь и мозг упрямо гудит и протестует, на чужие слова, сопротивляясь. Но мир, кажется, замирает для них двоих. Для Странника, что кусает губы, мечась между побегом и правдой и Кадзухи, что ждет ответа, так и не шелохнувшись. — Это… — Он жмурится, набирая свежего воздуха в легкие и наконец делая жирную точку в своей голове, — это взаимно. Каэдэхара за один маленький шаг преодолевает расстояние между ними и обнимает предвестника, мягко прижимая чужое тело к своему, он не встречает и доли сопротивления, лишь тонкие руки, что аккуратно, даже бережно опускаются на талию, притягивая еще ближе. Скарамучча наконец чувствует, как внутренний зверь перестает выть и рвать цепи, пытаясь добраться до единственного светлого, что наконец преподнесла ему жизнь. Он наконец затихает, тихо мурча от ощущаемого им счастья. В ушах Каэдэхары стоит грохот и треск. Единственная, взаимно воздвигнутая ими стена наконец падает, рассыпаясь пылью, вместе с тонкими масками, что неспешно спадают, с изящных лиц. Наконец на маленькой кухоньке старенького домика на краю Инадзумы воцаряется спокойствие и счастье. Но не смотря на это, Куникудзуши никогда не признает, что в тот момент, на его глазах впервые за долгое время появились слезы счастья. Ведь именно в этот день он наконец осознал, что сердце, о котором он грезил всю свою жизнь, он получил так легко и безвозвратно. Светловолосый мальчик подарил ему своё.