A kiss

      Происходящее – оксюморон. Илья это прекрасно понимает, лучше каждого на площадке, он же менталист, в конце концов, многое о людях знает и понимает. В том числе того, чего не стоило знать и понимать ни об одной живой душе. Потому что для Ларионова закон писан, в отличие от циничных чернокнижников, занимающихся в любое удобное время, очевидно, неосознанным и таким отчаянным самобичеванием. Больно почему-то и одному, и другому. Илюше за всех сломанных детей, тщательно скрытых в чужих израненных душах, больно. Владику за себя любимого больно, так больно, что за ремень по новой взяться хочется да вокруг шеи покрепче затянуть, привычно балансируя на шатком табурете, повидавшем не одну такую истошную мольбу о пощаде. Старый табурет пусть мольбам этим и не внемлет, хоть всё и видит наяву, зато внемлет совсем далёкий Череватому ведущий-иллюзионист, отчего-то ему так приветливо улыбающийся на каждом испытании. Дурачок какой-то, чесслово.       – Здравствуйте, – Влад – наивное очарование с этой его лучезарной улыбкой.       – Ну что же, давайте знакомиться.       – Щас растерялся.       Говорят одновременно – смущается один. Кто позже вывернет чужие души наизнанку лапищами нечистой силы за своей потерянной душой.       – Давайте.       – Всё хорошо. Эмоции.       Снова не чувствуют такт: каждый пытается ухватиться за мысль другого в прошлом.       – Я Владислав.       – Меня зовут Илья.       И снова.       – Я Владислав. Мне 26 лет. Я медиум и чернокнижник.       Уже лучше: Череватый опять произносит реплику первым, Ларионов же больше не торопится отвечать. Хрупкие нотки доверия гармонично выстраиваются на линзах камер. И снова эта детская, радостная улыбка на проклятых губах.       Илья смотрит на весёлый полумесяц мужского лица, внимательно смотрит так и всё никак не верит, что у этого парня дьявол за плечами, не верит ровно до того момента, пока в карие глаза, глубокие, не заглядывает. Не алые вроде, а черти так и отплясывают хороводы.       – Что самое страшное из того, что вам приходилось делать?       – Заставить человека вот пойти на какой-то поступок, внушить ему то, что вот сегодня он стоит на балконе – завтра он не должен здесь стоять.       – Если то, о чем вы рассказали, действительно правда, то вы опасный и страшный человек.       Влад и подпускает, и отталкивает – два в одном, как герой античности. Растворившийся в своей пульсирующей и разодранной собственными ногтями со скромным дизайном ране без остатка, он хочет верить, что никто не рискнёт шагнуть к нему навстречу – в его тихий омут, отчего-то пахнущий сухарями. Ларионов не спешит его разочаровывать, а Череватый всё равно беснуется. Один дурак – хорошо, да два лучше.       – С вами ещё встретимся, дай Бог, чтобы не на кладбище, – Влад так стремителен в намерении покинуть ангар, Илья и не думает отбирать его последнее слово, он только подписывается мысленно под ним, тревожно провожая взглядом чёрный кожаный ремень на чужих штанах. Лишь бы он оставался там же.       Каждый участник испытания понимает ясно: ничего не может быть абсурдней, чем демон по имени Толик. Вот только этот абсурд битву всё никак не спешит покинуть. Поэтому все свыкаются и отпускают то шутки, то претензии к работе чернокнижника: объяснить рационально уже не получается, а судить как-то надо. Илье кажется, что и он не исключение из общего отношения. Уверенности, правда, полной отчего-то у менталиста нет.       – А почему Анатолий деньги взял, а человека не нашёл в этот раз?       – Просто Анатолий готовился сутки и знал, что будет только один вариант, и Анатолию похуй на то, что был второй вариант.       Ларионов хочет уточнить: Анатолию или самому Владу. Хочет, но не уточняет, потому что самому разгадать хочется эту не такую уж таинственную загадку – здесь и экстрасенс не нужен. Нужен тот, кто выслушает и не осудит. Илья одного такого точно знает – в зеркале каждый день пересекаются.       Ларионов – единственный, кто может подойти к Череватому что в кадре, что за ним и так обнадеживающе и легко взяться за напряжённое плечо в бескорыстной попытке забрать и унести комок чужого страха куда подальше. Верить в антигероя никому не легко, даже самому антигерою.       – Отъебись от меня со своей жалостью, – Обычно цедит сдержанно сквозь зубы Влад. Не привык доверять. Илья не настаивает: помощь не окажешь тому, кто не готов её принять. Однако с каждой новой съёмкой ведущий всё упорней не упускает возможности поддержать этим немым жестом, сколько бы не давал себе обратных установок, и со временем экстрасенс огрызается и вырывается из-под его руки уже совсем вяло и несерьёзно. Они даже почти разговаривают и, конечно же, улыбаются. Череватый не стесняется своей широкой улыбки, поэтому Ларионов всё щурится от слепящей белизны чужих зубов – правильно говорят, самые сломленные люди улыбаются ярче всех остальных. Как звёзды на ночном небосводе.       – А вы можете им вот передать, чтоб они прям думали, что они хотят меня убить?       – Отряд, представляйте прям в голове, серьёзно представляйте…       – Что они мне в голову хотят стрельнуть.       – Как будто вы хотите стрельнуть в голову нашему экстрасенсу. Он попросил.       Илья в этот непростой момент думает лишь о том, сколько Влад сам думал, как он хочет себя убить. И сколько раз был близок к реализации этих дум. Правда, пугают не столько мысли чужие, сколько хладнокровное смирение. По-настоящему страшно, когда не страшно умирать.       Ларионов не может удержать ни равновесия, ни эмоций, исступлённо вцепившись в лестничные перила и раскрыв в неподдельном изумлении рот, когда Череватый, ведомый сущностью, оказывается перед запасным выходом, о котором никто из съёмочной команды не имел понятия. Восторг сменяется сожалением: если об этом выходе никто не знал, значит, некому было его открыть перед съёмкой, если от этой двери вообще имелся ключ. У Влада на кончике языка вертится жгучая горечь поражения и злостная досада, оттого он и пускается в отборную нецензурную брань. Демон не видит замки, Илья видит опускающиеся руки чернокнижника и его метающийся, поникший взгляд. Приходит пора действовать.       – Что дальше, Влад?       Ларионов обезоруживает своей детской, совсем не скептичной верой, и, пускай Череватый не поднимает на него взгляд, в том, как он устремляется обратно в простор заброшенного здания, виден новый вызов – второе дыхание назло самому себе и Толику. И когда нога экстрасенса наконец переступает порог свободы, Влад смотрит исключительно на иллюзиониста и скалится в мягкой улыбке, пока Илья восторженно прижимает левый кулак к губам и с трудом сдерживает подступающие слёзы. Не подвёл, потому что не смог бы подвести.       – Влад, браво, вы прошли испытание.       Череватый не слушает и возвращается обратно – ситуацией руководит друг за спиной. Ларионов хочет быть услышан, поэтому поджидает после личного разговора с участницей испытания, чтобы прямо в лицо:       – Влад, спасибо вам за то, что не сдались.       – Бросьте. Не моя заслуга.       Илья не верит: не демон пересилил себя и своё хрупкое эго на глазах телекамер. Это подтверждает испытание с кладом. Когда пересилить уже не выходит.       – Толик обалдеет от денег, у него уже слюна пошла, как у собаки.       – Щас, по-моему, его алчность должна взять вверх.       – Я тоже так думаю.       Влад смеётся зубастой улыбкой вслед за ведущим также смущённо, как в первую их встречу. И его визави хочется верить, что шутка удалась, как удастся и будущий поиск экстрасенса. Верить хочется даже после того, как дьявольский азарт в миг угасает, стоит заговорить о советских деньгах, составляющих тот самый клад. Толик, определённо, отворачивается от них всех, вздумавших сыграть с ним злую антикварную шутку.       – Деньги советские нахуй никому не нужны.       Ларионов распознаёт знакомые ноты, такие же, как в случае с запасным выходом, который оказался заперт, и ожидает знакомого выбора – бороться, несмотря на возникающие препятствия на пути. Череватый на сей раз не оправдывает возложенных надежд. Что-то он, конечно, рассказывает о локации, но на комнату указывает случайную, от балды, в то время как искомый клад скромно ютится на заднем дворе под старыми отсыревшими досками. Это поражение такое сокрушительное, что видно, как ненависть к самому себе бултыхается и пенится в отстранённых глазах чернокнижника. Никуда не годится.       – Нужны деньги, за которые льётся кровь.       После такого оправдания Илья ощущает неприятный осадок несбывшихся надежд – опустошённое разочарование. Нет никаких слов в защиту чужой позиции – только в безоговорочное опровержение. Безусловно, Влад не обязан оправдывать чьи-либо ожидания. В том числе свои собственные.       – Пальцем в небо, – Так комментируют экстрасенса участницы следующего испытания, когда Череватый слепо мечется от одной мысли к другой – полностью противоположной высказанной ранее. Толик бессовестно играется со своим смертным рабом – то беззастенчиво путает, то откровенно насмехается. Дёргает за ниточки резво и жестоко – у Влада глаза разбегаются и рот уже не решается продолжать поток несвязанной речи. Позором смрадно пахнет, как палённой гарью. Ларионов даже смотреть не может на эти очевидные издевательства, а когда всё-таки решается, оказывается полностью разбит испуганным и потерянным взором Череватого на неровные и мелкие куски не то стекла, не то самой настоящей живой плоти. Только сейчас Илья осознаёт весь безмолвный ужас участи молодого человека перед ним – эта яма не имеет конца и даже какой-то физической формы, а значит, и обречённая судьба его со всей невыносимой болью не имеет никакой конкретики и однозначности. Сплошное разнообразие, не имеющее конца. Апогей предрешённости. Тихое и абсолютное безумие. К тому же, Толику нужны зрители для его сакрального спектакля. И Ларионов в первых рядах. Пришедший добровольно и со здоровой миской солёной кукурузы в руках.       – Вот для того, чтобы стать тем, кем я являюсь сегодня вот, иметь эту жестокость, знать, что тебе плевать на многих людей, на ихнее здоровье, нужно, наверное, ненавидеть себя, и что-то должно произойти в семье, что к этому подвело. В семье мне казалось, что меня не любят, что меня ненавидят, и мне всегда батя говорил, что «ты говно», он сильно вёл образ жизни такой, нехороший, мать бил, у меня был всегда такой момент, что вот я хочу отомстить и не знаю как, у меня в один день была мысль, как я хочу типа закончить с собой, – Влад ужасно спокоен для таких страшных слов. Илья сначала даже счёл это неестественным поведением, а точнее наглой и безнравственной насмешкой над всей съёмочной группой. Но это было бы слишком наивной ложью и, безусловно, идеальным скандальным образом – тёмным силам не так уж нужна преданная вера, достаточно быть на слуху – не придирчивые ребята. Ларионов пусть не может упасти душу смертного от проклятых сил, но порыться в этой самой душонке – пожалуйста. Не зря же все большие дела начинаются с малого.       Череватый успевает полностью сбросить всё скопившееся напряжение до того, как оказывается вынужден остановиться перед участниками очередного испытания в ожидании предсказуемого задания. Толик отчего-то сегодня обещает быть покладистым малым, Влад даже может ощутить в своих руках невидимые, но тяжёлые вожжи – власть. Дело пахнет не просто сухарями, и чернокнижнику отчего-то становится не по себе. Илья одной своей улыбкой и озорным взглядом уравновешивает внутреннее противоречие экстрасенса. Нет ничего удивительного в том, что он не нравится ни одной из чужих сущностей.       – Не приглядны вы моему попутчику, – Позже отчего-то поделится Череватый совершенно будничным голосом, толком и не глядя на своего собеседника, – Остальным находится, что бросить, а на вас лишь молчаливо скалится. Простите, мысли вслух, никак в толк взять не могу это всё.       Ларионов уже не реагирует так бурно на фееричный триумф того, кто уже одним прыжком оказывается на том самом роковом окне, которое оборвало одну тонкую нить юной жизни – менталист больше не сомневается в чужих выдающихся способностях, и в подтверждениях каких-либо не особо потому нуждается. Просто искренне верит в то, что тот поможет, прежде чем ускачет дальше по головам к желанной победе.       – Аккуратно, аккуратно, Влад.       Влад не слышит, но не сомневается, что в случае чего Илья поймает. Он не первый раз полагается на ведущего – тот ведь верит в него поболе него самого – считай, привык уже опираться на любезно подставляемое плечо. Привычка для Череватого совсем уж чуждая, самому порой после испытаний дико с себя становится, да уж и к такому диссонансу внутри привыкаешь.       – Влад, вы точно в порядке? – Тоже спросит своё после Ларионов, изрядно обеспокоенный чужими тараканами, как собственными.       – Тема суицида для меня не табу, – В свою очередь откроется чернокнижник, чтобы в следующую секунду с грохотом затвориться на все замки и засовы, – Правда, обсуждать я с вами это всё равно не собираюсь. Не нуждаюсь в мозгоправе, уж простите.       Илья всё никак не перестаёт оборачиваться на толкующих наедине. Горюющая мать не то чтобы нуждается в личном разговоре с Владом, однако всё никак не может отпустить ни его, ни сына. Ларионов не боится разорваться – он стремится к этому. Мать заслуживает знать всю правду и расспрашивать экстрасенса своевольно, Череватый же заслуживает не возвращаться к старой боли, особенно с таким акцентом. И никакой золотой середины не предвидится, особенно когда Влад сам лезет в самое пекло с головой. Толику даже руки незачем пачкать – парень и сам неплохо справляется.       – Ты уже стоишь в петле, и что-то приходит, рядом с тобой становится, и просто резко обрывается тот ремень, и я лежу на полу.       Говорит на интервью, а представляет по сей день, по беспокойным ночам рассматривая тёмный потолок, на котором даже уцепить желанную кожаную петлю не за что.       – Влад, добрый вечер, какой вы солнечный сегодня, – Илья совсем не ожидает застать жизнерадостный жёлтый в чужой палитре цветов, особенно после их прошлого совместного испытания. Влад скромно отвечает белозубой улыбкой, и уже складывается представление, что такие настроения должны задать благоприятный темп. Они даже находят повод посмеяться с не самой смешной шутки о ремонте в далеко нерасполагающих для этого обстоятельствах – место самоубийства и вправду как бытовая сцена ремонта. Однако, этим всё и заканчивается – вот так совсем уж нелепо и на грани с добротной истерикой.       – Чего там только могло не произойти в этом рабочем хламе, – Без особого энтузиазма причитает и вздыхает Череватый, опасливо сжимая ни в чём не повинную бутылку воды, согнувшуюся под давлением в уродливую галочку, – Чего там только могло не произойти, блять.       Ларионов согласен с тем, что место общественное, грубо говоря, сарай мог всякого повидать на своём веку, однако, недавнюю смерть, связанную с участницей испытания, нельзя же так легко пропустить мимо глаз – нельзя же, да?       – Не надо всего этого, извините, мне надо просто выйти подышать, – Команда и так не особо желает удерживать эксцентричного участника, потому и не мешает тому скрыться за дверью в неведанном никому направлении. Успокоится и вернётся – не ребёнок какой в конце-то концов. Хотят продолжать, но Илья без оглашения причины просит взять перерыв. В голове у него стоит прошлое испытание, которое проводил не он: чернокнижник тогда нашёл многодетную мать среди других женщин, правда, далось ему это ужасно не просто. Женщины все сидели рядом, и о каждой голоса из потустороннего норовили нашептать, а покойники высказаться в последний раз перед родными. Череватый тогда и впрямь думал: всё, не выдержит больше. Незамеченным это не осталось: экстрасенс только аплодисменты услышал – отошёл к любимому зеркалу отдышаться вдоволь. Сейчас пусть никаких близко сидящих к друг другу женщин не было, было место гибели, хранившее не одну историю в своих глубинах памяти. И Влад был не в себе, и дело было не только в Толике. Недавно он пропустил через себя близкого духом и суицидальными наклонностями парня, случайно скинутого с окна, затем – какофонию голосов, одновременно твердящих каждый о чём-то своём, а после – место, напомнившее о приземлённом – ремонте – и наполненное самым разным и бесконечным, таким… Сакральным.       – Илья, ты куда собрался?       – Пару минут. Дайте всего пару минут.       Ларионов не в состоянии объяснить этой простой истины. Случайный собеседник же не в состоянии понять.       – Илья, съёмки не резиновые, чёрт возьми.       Илье никакого дела до нерезиновых съёмок нет, Илья думает за чужую набитую непонятно каким хаосом и какой чертовщиной голову и прибавляет скорость шага по направлению удаляющихся в светлую темноту вечера следов, оставленных чужой ногой на первом снегу. Куртка настежь распахнута, как большие обеспокоенные глаза, и едва колышется на лёгком скромном ветру, словно тоже страшно взволнована сумраком подступающей ночи и одной смертной души. Мрак сгущается и сжимается – жаждет предупредить о затаившейся опасности. Ларионов без шапки, но с закрытыми ушами – пути к отступлению перекрыты ярко жёлтыми лентами. Обернуться не страшно – жутко неправильно теперь. И поэтому он рьяно рвётся следом – без оглядки. Может быть, отвоюет чужую душонку, самовольно проданную в нетленное рабство проклятого дара. Может быть, не отвоюет.       – Я раб своей силы.       И раб своего рассудка, оголённого до незримой другим границы восприятия материи, которую безопасней было бы и дальше никому и никогда не трогать. Человеку так свойственно взваливать на себя непосильную ношу, но человек – не муравей и не Бог. Всё ему чего-то мало, когда плечи уже давно не выдерживают нихуя.