Гормоны, пептиды и продукты питания — сделано в Сибири, с любовью!

Коле не то чтобы человеческие чувства интересны. Уж точно не все. Он половину их отрицает, считает мешающими целям и достижениям, и из остаточного перечня остаётся… Ничего, кроме бесконечного ощущения горения своим делом. Потому что, например, упорство — не эмоция, упорство — состояние, как и прокрастинация. Есть только одна константа, выбивающаяся сильно, не входящая в его законы мироздания. Красноярск. Красноярск, и как при его виде начинаются: бабочки в животе — лёгкая тревога в стремлении выглядеть не настолько уж занудным, не настолько уж грузным и не настолько уж чокнутым в чужих глазах — и учащенное сердцебиение, расширенные зрачки, румянец на щеках и пот на ладонях — всё последствия работы разных частей мозга, от вентральной тегментальной области среднего мозга до гипоталамуса, вырабатывающих так активно окситоцин, эндорфины, дофамин, серотонин, фенилэтиламин и остальное сочетание гормонов-пептидов-нейромедиаторов, отвечающих за… Ощущение любви. За чувство счастья рядом с объектом воздыхания и желания завладеть им, получать знаки внимания — все признаки вл… Влю… в-в… Влюблённости. Чтобы попытаться эту мысль в голове негативно закрепить, он, сидя за столом, кухонным или лабораторным, и давя пальцами на виски — будто это бы что поменяло, переключило в нём передачу, — думает, как Матвей бы высмеял его за такие глупые чувства, за такой отвратительный объект фокусировки. Но образ Томска — в мыслях, естественно, куда более мягкий и понимающий, как и на деле — только хвалит Сибирякова, чуть ли волосы непослушные не тянется пригладить, честно, как ребёнка приласкать, приговаривая, какой Новосибирск молодец, что как хорошо, что он начал принимать свои эмоции, что не боится выражать их. А ещё Тумов ни за что бы против выбора Коли не встал — особенно, когда жребий Колиной несчастной в своей иррациональности любви пал на горделивый, взъедливый и скандальный Красноярск. Горделивый, взъедливый и скандальный Красноярск, за которого они оба были бы готовы бедного глупца, сказавшего что-то, определённо не то, препарировать или залить плавиковой кислотой. Или лучше едким натром… Так что ничего столице СФО делать не остаётся, кроме как отвлекаться, потому что работе — день, а потехе, или в его случае глупым попыткам заново проанализировать свои неменяющиеся неделя от недели чувства и отрефлексировать их, — свободный для обеда час. Целый час на мысли о красноволосом сорванце, седлающем байк, чтобы унестись к чёрту на куличики, к Иркутску, допустим... Или даже к Томску. Или, совсем уж напоследок и только с папкой документов ему лично на подпись, к Новосибирску. Коля вздыхает и смотрит — впервые в жизни в одиночку — на «Родные озера», поставленные в сердце пустого, даже без вазочки под конфеты, стола. «Алкогольное опьянение вызывает гипоксию клеток коры головного мозга. Гипоксия возникает в результате образования тромбов в мелких сосудах мозга, повреждая оболочки эритроцитов, из-за чего те слипаются, и вязкость крови, следовательно, увеличивается. Помимо гипоксии, алкоголь угнетает активность нервных клеток, что вызывает заторможенность, замедление речи, нарушение умственной деятельности, снижение концентрации вни…». В голове, будто на прокрутке, звучала строго давняя — Коле тогда, вроде, ещё сорок не было — лекция Матвея про влияние спиртного на организм, на мозг в частности. Но Сибиряков, прослушивая одни и те же молчаливые слова про микроинсульты, интоксикацию и кислородное голодание, сейчас скептически смотрит на водку, собираясь по типичному уральскому — по челябинскому, быть точным, — совету «сначала пригубить для смелости». И напивается, вероятно, вдрызг. Потому что утром, лёжа одетым, спасибо, что не под мостом — Новосибирск мысленно себя благодарит за благую мысль спрятать от себя же, но пьяного, ключи от входной двери, — но поперёк кровати и совершенно ничего не помня. Недоброе утро начинается с минеральной целебной вместо кофе и алкогольной амнезии. Недоброе утро начинается с куда более раннего, чем его собственный подъём, сообщения от… Красноярска.       Руслан: доброе утро начинающим алкоголикам! (9:23)       Руслан: я не знаю, что чего ты там налакался, но дало те по мозгам, умным вроде, охуеть как (9:23)       Руслан: сейчас к тебе еду, шпана, как уже взрослый дядя буду тебе, как дитю малолетнему на пальцах объяснять (9:24)       Руслан: или объяснять более доступным языком, если ты понимаешь, о чем я? (9:24) Только вот Коля не понимает. Их диалог с семнадцатого марта оставался идеально пуст, в то время, как четыре сообщения от Енисейского приходят почти без малого месяц спустя. Сибиряков решается проверить список вызовов. И оказывается безупречно прав, лицезрея свои два пропущенных Руслану — в три-то ночи — и следующий принятый звонок, длительностью в двадцать семь минут. Всё недоброе утро Новосибирск себя благодарит — то за закрытые надёжно двери, то за запись телефонных разговоров, которая ему нужна была больше по работе, чтобы ни слова раздающего указы печатным станком Московского не упустить. Остаток недоброго утра Коля, краснея, проходит за разглядыванием пустой бутылки из-под водки и за прослушиванием звонка четвёртый раз. — Ну-ну, и это ты трезвый, мелочь? — из динамиков смартфона доносится хриплый со сна, посмеивающийся голос Красноярска. — Абсолютней абсолютного нуля. Я трезв, как… Как… — Как алкоголик в завязке? Как стёклышко? — Стёклышко — это в микроскопе. Я — в Коле. На другом конце Енисейский будто бы задыхается в повторяющихся приступах смеха, пока настоящий — не телефонный, который чудом в языке собственном не теряется, — Сибиряков сводит страдальчески брови от, кажется, неведомого ему доселе стыда. — Хорошо, трезвый и в Коле, хорошо… Для чего, ты там говорил, мне надо приехать в Новосибирск? — М-м? — Помнишь, что ты мне сказал… м… минут десять назад? Пьяный до невозможности Коленька не помнил, то мямля, то запально говоря, что Красноярск не понимает его адреналинно-эндорфинового всплеска, что у него руки из-за Руслана трясутся, что сердце пульсом сто двадцать отбивает, что он бы, такой адреналинно-эндорфинный, какой есть, зацеловал бы его — «заласкал бы орально», что всё его тело в своих объятиях измял бы — «я бы проследил все твои реакции от учащённого дыхания до расширения зрачков, лишь бы понять, что тебе могло бы понравиться». Возможно, последнее даже звучало немного страшно, но Енисейский, не сбрасывающий трубку, казался искренне заинтересованным. Но трезвый, как только возможно, Коля, вообще-то, прекрасно помнит — особенно четырежды переслушав, — что за первые, самые невероятные и неловкие, пять минут звонка наговорил Руслану, ото сна отошедшему, кажется, почти тут же. — Твоя задница — это продукт питания? Почему я хочу её съесть? Прекрасней того он помнит только въевшиеся кислотой, давшиеся наизусть даже легче, чем формула дофамина когда-то, и сразу принятые за чистую монету слова несостоявшейся столицы СФО в самом конце, когда голос самого Новосибирска, очевидно, погружающегося в бессознательное состояние, в трубке начинал увядать. — Люблю тебя… Вот не поверишь — люблю… Нельзя же так сразу и все… Гормоны, пептиды… — Да, и гормоны, и пептиды, и любовь — всё сразу. Спи давай, малыш. — Люб… лю?.. — Я тебя то-же. Ну всё, давай, кати-ка спать. Верится слишком легко и слишком с трудом. К сожалению или к счастью, Новосибирск легко идёт на риски, если знает, что успех эксперимента достигается хотя бы в пятидесяти пяти процентах случаев. Во всяком случае, Енисейскому несложно будет притвориться, будто их двадцатисемиминутного разговора никогда не состоялось, пусть поводов подколоть Сибирякова, и без того часто подкалываемого и прямо задеваемого, у него изрядно прибавится — всё-таки, опытным путём было постановлено, что понятия чести у Руслана наблюдаются, особенно если те прикасаются к личным границам города. Во всяком случае, Новосибирску тоже будет несложно притвориться, будто его чувств не существует — не этим ли он занимался более ста пятидесяти лет своего, ставящегося всё под линзу скептики существования, тем более, не то что у столицы не хватит для него разработок. И наконец можно будет всерьёз заняться машиной времени и, быть может, протестировать её, закрыв в тот памятный вечер близлежащий к квартире Сибирякова Бристоль. Он опускает взгляд на включённый, негаснуший экран, где уже с полминуты не играет запись звонка, и сворачивает окна, открывает другие, чтобы просмотреть ещё раз содержание его и Красноярска диалога. Возможно, спустя час, который он просидел в прострации, будто в вакууме, Коля понимает, о чём написал ему с утра Енисейский, если они возьмут его слова в расчёт, как буквальные. Спустя чуть более, чем час, он осознаёт это куда яснее и полнее, когда мир выходит трелью из абсолютной тишины и писка от неё в ушах, потому что Руслан уже второй раз звонит в дверной звонок, а Коля — единственное тут влюблённое сердце — сидит и момент столкновения двух тел оттягивает. Сейчас бы, конечно, последовать типичному уральскому — челябинскому, быть точным, — совету и «сначала пригубить для трезвости». Но Коля, криво улыбаясь с секунду, подходит к двери, будучи, как стёклышко в микроскопе, будучи Колей в Коле. Енисейский отчего-то за дверью мнётся, с розовыми от холодного апрельского ветра щеками и едва влажными глазами. Сибиряков сам тоже щеками краснеет, но не от ветра, которого в подъезде ни по каким логическим причинам быть не может, и смотрит на тонкую водолазку, в которой Руслан ездит на мотоцикле, на которую ещё сверху накидывает кожаную куртку на глаз размера так Дугарова. Та самая тонкая водолазка, которой он за первые — нет, не пять минут, потому что в течение тех он распинался-признавался, чтобы только не натворил с вверенным ему телом — десять минут пьяного разговора посвятил почти со страницу доклада комментариев об этом «необычном явлении». — Долго ты, трезвенничек, — и поднимает на него свои глаза-изумруды. — Только не говори, что сливаешься. А Коля не сливается — он не умеет мимикрировать, чтобы замаскироваться под простого узора обои за спиной при всём том небольшом, имеющемся у него желании где-то на подкорке. А ещё Коля по своему основному состоянию не аморфный и не жидкость, чтобы просачиваться куда-либо. Он наклоняется к Руслану и, поддерживая с ним зрительный контакт длительностью минимум в пять секунд — он сейчас не был абсолютно уверен в своих времяизмерительных способностях, — прислоняется к обветрившимся губам немым, вполне ясным ответом, который разрывает через примерно такой же промежуток. — Правда, ну что за дитя, — Енисейский смеётся, не обыкновенно едкой ущемлённой гордыней, а как вчерашний, выведенный из сна Енисейский, мягкий и до странного, до нежного внимательный. — Вообще целоваться не умеешь? — Откуда мне? — Конечно, мамочка-Томск никуда не пускала, сынишке отличнику говорила дома быть к девяти? Как ты тогда собрался этот, — Красноярск, ярко ухмыляясь, заводит свою руку назад и шлёпает себя же по обтянутой узкими джинсами заднице, смотря при этом, как под белой чёлкой ходят в перенапряге смущения брови, — продукт питания есть? — Съем. Не испытываю недостатка теоретических знаний.