Демоны в наших головах

Жизнь… Интересная штука. Сколько людей рассуждают над вопросом о смысле жизни. Все мы хотим чего-то добиться в жизни, стать успешными, иметь много денег и ни в чем себе не отказывать. Вы скажете, что от денег в нашем мире зависит порой даже человеческая жизнь. Правильно думаете. Есть люди, для которых смысл жизни — исскуство, науки, музыка. Они живут этим, они наслаждаются своей жизнью и другого существования, кроме этого, они себе даже не представляют. Есть люди, для которых смысл жизни — делать добрые дела. Они не пройдут мимо брошенного котенка, не покормив его, помогут бабушке перейти через дорогу, становятся волонтерами. Им важно делать добро людям, получая взамен только положительные эмоции, они делают наш мир лучше. Есть люди, для которых смысл жизни — любовь. Та самая любовь, которая приходит в самый неожиданный момент и пронзает сердце стрелой, разрывая его в клочья. Всем известно, что иногда можно влюбиться без памяти, теряя голову, а иногда и здравый смысл. Люди совершают «подвиги», иногда рискуя собственной жизнью. Некоторые люди утверждают, что любят свою вторую половинку больше жизни, способны пойти на все ради нее. Жизнь любят все, ведь она — сладкая ложь. Она дает людям радость, счастливые моменты, друзей, любимых. Кому-то везет и они становятся известными и важными людьми, способными за один год накопить себе на всю оставшуюся жизнь. Но так везёт не всем. Не все выигрывают в эту лотерею 50/50. В старости мы будем сидеть и вспоминать, о чем мечтали, когда были молодыми, кем могли бы стать, если бы были немного поумней. Кому-то эта сладкая ложь приносит лишь страдания и боль, она становится палачом чужих судеб, убийцей надежды на лучшее. Самооценка таких людей занижена настолько, что ниже плинтуса — еще легко сказано. Если им признаться в любви, они отвергнут вас сами, потому что будут уверены в том, что это сделано на спор, либо это чья-то то «очень смешная» шутка: жизнь убила в них веру в любовь. Можно любить больше жизни, но… — Сука… Чертов Дазай… Сигарету только перевел… — пробурчал рыжий. Возможно ли… — Эй, Дазай.? — парень тормошит брюнета, пытаясь «вернуть его в реальность». Любить человека больше смерти?.. Осаму смотрит в потолок, держа зажатую между пальцев сигарету, которая уже давно истлела, пока Дазай витал в своих мыслях. Парень приподнялся, вытащил окурок из пальцев Дазая и залез сверху на Осаму. Он взял лицо брюнета в свои руки и смотрел ему в глаза, вглядываясь в черные, как бездна, зрачки, пытаясь увидеть в почти безжизненных красноватых глазах хоть капельку света, но увидел лишь пелену раздумий, затмевающую его зрачки, словно дым сигареты. Огненно-рыжие, словно языки пламени, волосы, раскиданные по плечам, обнаженное подкаченное тело исписано шрамами, ожогами и рубцами. Наклонившись, Чуя прикоснулся своими губами к губам Осаму, что выдернуло брюнета из раздумий и он ответил на поцелуй, положив руки на талию рыжего. Ну и что, что они парни, ну и что, что это неправильно? Разве правила созданы не для того, чтобы их нарушать? Удивительно, но этот поцелуй был не таким грубым, как всегда. Это был безумно приятный, нежный и долгий поцелуй. Осаму кладет одну руку на шею рыжего, поглаживает ее, обводя большим пальцем свежые засосы на ней, затем оставляя новые. Он ставит клеймо на плече в виде кровавого отпечатка зубов. Он садится и прижимает рыжего к себе настолько сильно, насколько он только может, а Чуя и не сопротивляется. Он тоже цепляется за него так, что, казалось, он сейчас сломает ему кости. «Ох… Как же я боюсь его потерять… Не представляю, как бы жил сейчас без него, да и жил бы?» — пронеслась в их головах мысль на двоих. *** После смерти Оды и дня не проходит, чтобы брюнет не навестил могилу своего друга или не пошел туда, где они собирались каждые выходные. Это был некий ритуал, дающий Осаму сил на то, чтобы жить. Ради Оды. Дазай всегда чувствовал себя одиноко, его никто не понимал, все считали его чокнутым суицидником. Даже если вокруг было много людей, знакомых и друзей, Осаму не чувствовал себя комфортно. Быть в центре внимания из-за бинтов не очень приятно, но со временем он немного привык и ни на кого не обращал внимания. После ухода самого дорогого, что у него было, того, кто умер у него на руках, чувство одиночества полностью поглотило его и Осаму начал строить из себя шута, беззаботного взрослого ребенка, дабы другие не увидели настоящего его, который был готов замучать до смерти либо кого-то, либо себя, при этом либо улыбаясь, либо либо сидя с каменным лицом. — Ну привет, дружище. Осаму грустно улыбнулся и сел на землю, прислонившись спиной к могильной плите, когорая возвышалась у скромной могилки, на которой лежал одинокий букет из двух лилий, принесенный брюнетом. Уже давно за полночь, вокруг слышны стрекотания сверчков, издалека доносится собачий лай, в кустах что-то шуршит. В остальном, здесь настолько тихо, что можно было услышать, как где-то прыгнул кузнечик. Небо здесь кажется чернее, чем за пределами кладбища, а воздух давящим настолько, что голова начинает болеть. Идеальное место для раздумий или отдыха от городской суеты, особенно с лучшим и единственным другом, хоть и ушедшим в мир иной. — Как поживаешь? — вполголоса спросил Осаму, переводя взгляд на беззвёздное небо. Хотя, была, конечно, одна звезда. Казалось, к ней и обращался Дазай. — Надеюсь, что хорошо. — произнес брюнет и опустил голову себе на колени, поставив на них подбородок. — Я вот по тебе скучаю. Интересно… Каково тебе там?.. — усмехнулся парень и прикрыл глаза. — Можешь оказать мне одну услугу? — спросил Осаму и сделал небольшую паузу, как бы дожидаясь ответа. — Забери меня с собой. Жизнь так скучна... Никогда смысла в ней и не видел. Осаму сделал небольшую паузу, а затем продолжил. — Как думаешь, если рай и ад действительно существуют, куда бы попал я? — сказал брюнет и тихо рассмеялся. — Готов поспорить, что для меня в аду приготовлен котел, в котором я буду испытывать всю ту боль, что когда-то кому-то причинил. Его волосы слегка потрепал внезапный, легкий порыв ветра. — А что, не так? Ветер стал сильнее, запутывая его не слишком длинные волосы. — Ладно. Допустим, я больше так не думаю. Ветер потихоньку успокоился, а вскоре и вовсе пропал. Прошло, наверное, полчаса, или час. Осаму смотрел на черное, как его душа, небо, даже почти не дыша. Он наблюдал за редкими серыми облаками, что застряли на небе мутным, матовым стеклом. — Ладно, Одасаку. Мне пора идти. Осаму встал и аккуратно похлопал по плите ладонью. — До скорого. Ветер снова разбушевался, но Осаму уже не обращал внимания, удаляясь с территории кладбища. Путь от кладбища к «дому» Осаму лежал через территорию мафии. Конечно же, он решил зайти туда, ведь домой он сегодня возвращаться и так не планировал. В здании сейчас никого нет, так как все уже давно разъехались по домам. Рабочий день заканчивался в восем часов вечера, так что в три часа ночи здесь нет никого, кроме начальника, что постоянно был в здании, буквально жил там, работая на износ. Несмотря на то, что работникам разрешалось находиться здесь и после окончания рабочего дня, им можно было находиться здесь только до полуночи, потом все обязательно должны были покинуть здание. Но только у одного Дазая была привелегия: приходить в это здание когда захочется, делать все, что захочется. Он мог вытянуть из пленных больше информации или убить бесполезных, собственно из-за чего он и оставался здесь иногда, на протяжении всей ночи кромсая тела или по-особому издеваясь над ними. Все потому, что ему было скучно, а на жизнь других ему насрать также, как и на свою. Конечно, привелегия была и у Чуи. Он недавно выпросил ее, чтобы работать над собой в тренировочном зале портовой мафии когда ему захочется. На деле же, он приходил сюда тогда, когда на душе скребли кошки или мучала бессонница, но об этом знали только два человека: он сам и бинтованый ублюдок. Да… Снаружи Накахара всем казался сильным и бесстрашным, злым, довольно закрытым. Его тоже побаивалась вся мафия, даже те, кто некогда был его товарищем во времена его членства в «Овцах». Предатели не знали пощады, а люди, обидевшие или оскорбившие его, пропадали без вести. После предательства «овец» он не мог больше доверять никому. Даже себе. Одиночество пожирало его, давя на него иной раз так, что даже дышать было трудно. Иногда это чувство превращалось в непреодолимое желание умереть, выйти из этого мира и навсегда забыть обо всех чувствах, наконец освободившись. В те моменты, когда ему быдо особенно плохо, он приезжал в зал и сбивал костяшки в кровь о стены. Два одиноких человека. Единственные, с кем могли поговорить двое из самого разрушительного дуэта портовой мафии, кому они могли полностью доверять — это только они двое. Пусть они и чуть ли не перегрызали глотки друг другу, ругались из-за любой мелочи, но они доверяли друг другу настолько, что на поле битвы они не беспокоились о своей жизни, зная, что другой обязательно прикроет его спину. В ночной час они болтали о смысле жизни, сидя в самом убогом баре этого города, попивая самое дешманское вино и виски. После таких ночей, проведенных вместе, этим двоим нужно было скрывать на своих шеях засосы и укусы, просыпаться, горячо целоваться, не говоря друг другу ни слова. Со временем они даже перестали прятать бардовые пятна, хоть и ловили осуждающие взгляды от коллег. В лицо им все равно никто ничего не скажет, но парням было абсолютно плевать на мнение людей. Они не придавали значения их отношениям, как будто ничего и не происходит. Они ни разу не заводили разговор о том, кто они друг для друга, ведь им это и не нужно. Днем они срались, грозились убить друг друга, а ночью превращались в зверей, издеваясь друг над другом, кусая, избивая, превращая в свою игрушку, с которой можно делать все, что угодно. Ни один, ни другой, ни разу не сказал ни слова против этого, извиваясь друг под другом, наслаждаясь, а потом забывая до следующей пьяной ночи. В их лексиконе отсутствовали такие слова, как «солнышко», «зайчик», были только «еблан», «придурок», «скумбрия» и «слизняк». Они совершенно не умели проявлять свои чувства, поэтому их проявлением любви были избиения друг друга после ссоры, а потом горячие поцелуи и зализывание ран друг друга в самом прямом смысле этого слова. Обычным делом после очередного дня ругательств было заявиться друг к другу, когда на часах было далеко за полночь, держа в руках бутылку вина или крепкого виски, затем выпивая все молча под аккомпанимент стука настенных часов на кухне. Каждый из них имел по дубликату ключей друг друга. Чуя зашивал запястье Дазая после того, как тот звонил и сообщал о неудавшейся попытке уйти из жизни. Осаму приходил к Чуе после того, как тот напивался один, просил прийти, затем, как только Дазай заходил в квартиру рыжего, Накахара прямо на пороге молча заключал в объятья, цепляясь за одежду брюнета и беззвучно рыдая ему в грудь, пока Осаму гладил его по голове, успокаивая, не говоря ни слова. Когда Чуя совершил первую попытку суицида, Осаму был у него в квартире уже через пять минут и промывал от таблеток желудок рыжего, которому неожиданно захотелось жить. Соответственно, никто, кроме их двоих, не узнал об этом. Все, что творилось между ними, оставалось строго между ними. Следующую попытку суицида они пытались совершить в пыточной после совместной работы над вытягиванием информации из, как оказалось, бесполезного пленника. Та неделя выдалась очень напряженной. Под ее конец начальник разрешил двойному черному развлечься с пользой. Так они убивали пленника долго и мучительно, придумывая все новые способы причинить боль. При этом они не считали способы убийства друг друга ненормальными, наоборот, иногда они сидели, обсуждая при жертве, как дальше они будут действовать, соревнуясь в том, кто больше навредит и чей способ будет более мучительным для человека, сидящего напротив. После того, как парень перестал двигаться, они полюбовались своей работой, после чего последовал неожиданно нежный и красивый поцелуй, который длился довольно долго, пока руки Дазая протирали лезвие о свою одежду. — Может…двойной суицид, м? — предложил Осаму, протягивая рыжему лезвие, на что Чуя ничего не ответил, лишь взял опасный предмет, а свободной рукой взял запястье брюнета. На руке Дазая рыжий оставил несколько глубоких порезов и передал лезвие Осаму. На бледном запястье рыжего теперь тоже красовались глубокие порезы, которые Дазай аккуратно выводил. Парни взялись за руки, прислонив их запястья друг к другу, пока их кровь смешивалась и лилась на пол. Они целовали раненые запястья друг друга, слизывая кровь и целуясь, смешивая ее уже во рту друг друга. Эти поцелуи уже были более горячими. Чуя хватался за рубашку Дазая, тот, в свою очередь, кусал губу рыжего до крови и получая укусы в ответ. К сожалению, они были вынуждены оторваться друг от друга, так как уже потихоньку теряли сознание, но закончить начатое они, все же, не смогли, так как в пыточную пожаловал Рюноске по приказу босса, увидел эту парочку самоубийц и тут же сообщил Мори. После их запястья зашили, парней отчитали и отправили в лазарет, чтобы за ними присматривали и не дали завершить начатое. Эти двое лежали на одной койке, обнимая друг друга, отказываясь ложиться на отдельные кровати, как бы им этого не говорили сделать. Все были в шоке, а парням было все равно. И сейчас Дазай шел к одной из пыточных камер, но приблизившись, понял, что скучать сегодня он точно не будет, так как услышал, что кто-то занял его место, явно ожидая, что другой непременно присоединится. Чуя стоял рядом с пленником, который лежал на полу и стонал от боли, пока рыжий прокалывал его тело насквозь катаной. — Ух ты, слизняк? Не ожидал тебя здесь увидеть. — опираясь о косяк двери, с улыбкой, медленно, сказал Осаму. — Иди нахуй, скумбрия. — произнес парень, вытащил катану из еле живого тела, а затем взял ее рукоять обеими руками и сразу пронзил насквозь тело жертвы, затем опираясь одной рукой на оружие и поворачиваясь к брюнету. — ты то что тут забыл? — улыбаясь, спросил рыжий. — Да вот, мимо проходил, решил заглянуть к нашим пленным, угостить их вкуснейшими иголками… Но я вижу, что ты занял мое место… — наигранно обиженно проговорил Осаму, медленной походкой проходя внутрь камеры. — Тут еще много камер и пленников, выбирай любого и не еби мне мозги. Осаму подошел к Чуе и поцеловал, придерживая его за талию. Рыжий достал свой пистолет и, не глядя, выстрелил в голову пленнику, который сразу же перестал издавать стоны от нестерпимой боли. — Пошли ко мне, выпьем чего-нибудь. Чуя лишь кивнул и вышел из камеры первым. Что что, а предложение выпить он никогда не отклонял. Чуя так и не переоделся в чистую одежду, хотя вся его белоснежная, неопрятно заправленная в брюки рубашка, на которой расстегнуты две верхние пуговицы, закатаны рукава, была вся в мелких брызгах крови. Они так молча и доехали на байке Чуи, который летел просто на космической скорости, заставляя Осаму вцепиться в рыжего и не отпускать всю дорогу. И вот они уже сидят на кухне, попивая дорогущий виски. Осушив всю бутылку, они начали лапать друг друга, посмеиваясь и обзываясь так, как могут только они. Постепенно они переместились в спальню, обжимаясь по дороге везде, где только можно было. Дазаю нравились стоны Чуи. Такие красивые, протяжные, низковатые и чистые, его прокуренный низкий голос сводил с ума. Чуе нравились стоны Дазая. Короткие, тихие и невысокие, его бархатный голос, который очаровывал, от которого могли растаять не только девушки. Сначала рыжий стонал в позе собаки, потом брюнет, стоя раком. Казалось, они попробовали все позы, которые только удалось повторить, делая по несколько заходов за ночь. Они отрывались как могли. Чуя цеплялся за Осаму, раздирал его бинты своими ногтями, кусал, рыдал. Дазай втрахивал напарника в кровать, даже забывая о том, что тот вообще человек и ему может быть больно. Жестко, до одури приятно, с животной похотью. Затем все менялось. Чуя трахал до потери сознания, вбиваясь в Осаму под таким углом, что у того аж искры из глаз вылетали от такого. Во всех возможных позах, до изнеможения. Быстро, резко, по-собственнически. Никто не жаловался на боль. Они что, не мазохисты? После хорошего секса они любили курить, лежа в обнимку. Сейчас они курили сигареты с какими-то кнопками, было лень даже разбираться, с какими. Главное — вкусно. Ну и что, что они, а в особенности Чуя, скоро скопытятся от рака легких? И вот Дазай взял новую сигарету, закурил и задумался. «Ради чего я живу?..» Ради Чуи. Очевидно. Его смысл жизни — это рыжее хамло, которое он любит всем сердцем и без которого не может прожить и дня. Осаму не знает сколько он размышлял. — Сука… Чертов Дазай… Сигарету только перевел… — пробурчал рыжий. Можно любить больше жизни, но… Возможно ли… — Эй, Дазай.? — парень тормошит брюнета, пытаясь «вернуть его в реальность». Любить человека больше смерти?.. И вот Осаму целует любимого человека, что восседает на нем. Что может быть прекрасней? — Может закончим начатое? — тихо спросил Осаму, доставая из прикроватной тумбочки пачку лезвий. Чуя лишь кивнул и улыбнулся. Улыбался он редко, поэтому прилив счастья нахлынул на брюнета так же быстро, как и отступил. Взяв в руки пачку, Чуя грустно улыбнулся, словя флэшбэк. Он достал одно лезвие и исписал порезами запястье брюнета, который повторил его действия. Боль. Приятная боль. Они оба больны, со своими демонами в головах, которые правят ими как хотят. Последнее, что чувствуют напарники, это солоноватый привкус во рту от кровавого поцелуя, теплые, крепкие обьятья и свободу. Абсолютную свободу. Они любили друг друга больше жизни. Больше смерти, которой они так желали. Спасибо вам, демоны в наших головах.