Хрюшка

— Всё хорошо? — шептала мама. — Всё в порядке? — шептал отец. Сяо только криво улыбался и, сжав кулачки, молчаливо кивал. Всё хорошо, он знал. Весной было красиво. Яркий запах цветов, травы, громкие голоса детей. Весной было красиво и совсем, совсем немного грустно. Разляпистые, большие тучи над головой плавно плыли куда-то вниз, за линию горизонта, а солнышко больно жгло глазки. Травка под пятками кололась, а звонкий смех детей немного, лишь немного, честно, раздражал, отдаваясь колкой болью под рёбрышками. Сяо не знал, что там находится, лишь отдалённо помнил слова мамы о том, что это сердечко стучит. Но разве сердце может болеть? Сяо не знал. Птички щебетали на ветках, их трель переливалась громко и тягуче, немного неряшливо. А мальчик тянул, тянул руки к каждой птичке, качаясь на носках и падая. Тянул, пытаясь достать, потрогать.

Вот бы унесли с собой.

"Мам, а птички смогут поднять меня? — Сяо смотрел-смотрел глазами с искорками янтаря, а в них теплилась надежда. — Нет, солнышко, — она потрепала его по голове, от чего мальчишеский нос поморщился. — Но тебе и не нужно лететь с ними". И ничего мама не понимала. Как можно не хотеть взлететь с разляпистыми, разноцветными птичками куда-то ввысь, отказавшись от всех-всех людей? И он тянется-тянется к лучам солнышка, видным сквозь листья. Он тянется-тянется к птичкам, к пёрышкам и к небу-небу-небу. Сяо тянется, щурит глазки, трепещет светлыми от солнца ресницами. Он тянется, но вместо птички в руках, вместо полёта над землёй и чуда, падает на землю. Он падает, сердце в груди бьётся сильно-сильно, а он счастлив. Он счастлив моменту в воздухе, счастлив, что парит над землёй. И всё это так свободно и мирно. Но свобода падения мимолетна, как лёгкий ветерок в знойную жару, как бесподобно красиво нарисованный пейзаж.

Это лишь картина, раззадоривающая твоё желание посмотреть на всё воочию.

У него болит спина и голова, когда он вдруг приземляется. У него кровоточащие царапины на ладонях, но он смотрит вверх: на птиц, на листья и проглядывающие сквозь них лучи солнца. И Сяо смотрит-смотрит на тучи, плывущие по небу, на ветер, обрывающий и уносящий вдаль листву. Смотрит на муравьёв, ползущих по коре и птиц с разным опереньем. Он смотрит, пока вдалеке к нему бежит кто-то, громко топая ножками и крича. Он смотрит заворожённо, будто никогда больше ничего красивее не увидит. — Ты в порядке? — незнакомый голос не тревожит, только привлекает. Иссиня-чёрные волосы колышутся на ветру, когда мальчик поднимает голову к зовущему. Янтарные кристаллики в глазах сверкают и звенят, когда Сяо видит перед собой мальчика с золотыми волосами, такими же глазами и маленькими веснушками на кончике носа. И Сяо ахает, вздыхает и смотрит-смотрит на мальчика с золотом в глазах. Ему протягивают ладошку с пластырями на пальцах, на него смотрят внимательно, чуть печально своим золотом под тонким слоем льда. — Всё хорошо? — его спрашивают, присев на коленки перед ним. А Сяо смотрит то на волосы, то в глаза, то на коленки, не прикрытые шортами, то на ладошки с цветными пластырями на них. А Сяо смотрит и тянется теперь к мальчику-золоту. Хватает за ладошку и смотрит-смотрит на мальчишку. Сяо поднимается, отряхивает шорты ладошками и шипит, задев пальцем царапинку на коленке. А мальчик-золото смотрит на Сяо, теребит пальчиками край шорт. Щёки его алеют, ладошки потеют и что-то стучит где-то под рёбрами громко-громко. И он не знает, что это стучит там, но спрашивает, подчиняясь тому стуку. — Я Итэр, а ты? — и Сяо выдыхает, забыв про всё-всё. И про имя и про птиц, про солнце, про полёты. Он сглатывает вязкую слюну во рту и пытается вспомнить имя, возраст, да хоть что-нибудь. — Я С-Сяо, — он тихо-тихо сипит, пока его щёки горят, он это чувствует. Пожар в груди разгорается, а рёбра почти болят от стука под ними.

И что там всё-таки бьётся?

А мальчик-золото улыбается. Его светлые волосы так забавно подхватывает ветер, а красивые, розовые губы изогнулись в улыбке, оголяя передний ряд зубов: одни кривые, другие выпавшие. И Сяо фыркает, когда на голову Итэру забавно приземляется листочек. Однажды Итэр подарил Сяо хрюшку. Звенящую, с облезшими красками и отпавшим ушком. Мальчик сначала только усмехнулся, спрашивая, зачем ему эта свинья, а потом Итэр рассказал ему историю, пока они сидели под большим-большим деревом, расстелив на знойную траву покрывало. — Однажды маму спасла она, когда та возвращалась с путешествия, представляешь? — Итэр размахивал руками, смеялся и громко-громко говорил. Он думает, что мама его была путешественницей, ездила по жарким и холодным странам, искала клады и привозила их домой. Итэр думает, что и сейчас она где-то далеко-далеко, за морем и солнцем путешествует и совсем скоро вернётся. Сяо не верит. Он морщит нос, думая, что та их просто бросила. Он поворачивается, раскрывая рот, чтобы сказать, но у Итэра глаза и волосы золотые-золотые, у Итэра веснушки на кончике носа. И Сяо молчит. Проглатывает все возмущения, проглатывает недоверие: у Итэра ведь веснушки и золото под тонким слоем льда. — Когда она плавала долго-долго, совсем потерявшись и сильно хотев пить, Хрюшка показала ей путь, — Итэр рассказывал так, будто действительно верит. А Сяо слушал, совсем не перебивая. — Она носиком уткнулась в мамину руку, показав ей путь, представляешь? Сяо хотелось фыркнуть: не бывает такого. Слишком странно.

Раз даже птицы не могут унести его ввысь, то разве может эта странная свинья показать дорогу, спасти путешественницу от смерти?

— И зачем же ты даришь мне её? — Затем, что мама подарила её мне, а я хочу подарить тебе! — Ты странный. — Эй! — Итэр нахмурился, надувая щёки и разворачиваясь от Сяо. А Сяо, мальчишка с янтарными искорками в глазах, только улыбнулся, схватив за ладошку с разноцветными пластырями и потянул за собой. К солнцу, птицам и ветру, звенящему вдали.

***

Хрюшка стояла на столе Сяо долго. Пылилась, звенела, мешалась, но убрать сил не хватало. Как только мальчик тянулся ручками, то вспоминал золотые глаза, веснушки, ручки в пластырях, дырявые шорты и... и просто понял, что не так уж ему и хочется её выбрасывать. Сяо гулял и гулял с Итэром каждый день. Спрашивал истории про маму, говорил без устали про птиц, полёт и громко смеялся. Он говорил-говорил часами на пролёт, шептал, указывал пальчиками на звёзды над их головами и называл каждую. — Это Алькор, видишь? — пальчик с царапинкой на нём указывал на яркую звезду на ночном небосводе. — Одна из звёзд Большой Медведицы. Сяо немного знал про звёзды, но когда Итэр завороженно следит за всем, что он говорит и шепчет тихое "вау", он чувствует тёплую гордость где-то под грудью, возле быстрого стука. Гордость греет, льстит. Она мягким молоком разливается по телу и Сяо ищет, ищет больше названий, чтобы Итэр посмотрел на него восхищённо.

***

В двенадцать свинюшка на столе трескается. Сяо волнуется и бегает-бегает вокруг неё, ища как бы заклеить. Он вонючим клеем измазал трещинку, прислонял осколки друг к другу, чтобы было красиво. Чтобы не поломать. Чтобы Итэр, спрашивая как там она, не был недоволен, не отворачивался от него. В двенадцать Сяо держит Итэра за руку при всех, ходит с ним в школу, провожает домой и покупает булку в столовке. В двенадцать Сяо знает почти сорок названий звёзд и смело (почти) обнимает Итэра, крепко сжимая руки за его спиной. В двенадцать Сяо не верит в истории про маму-путешественницу мальчика-золота, но дорожит Хрюшкой сильно-сильно. Ревностно ставит повыше от родителей, стирает пыль и клеит-клеит осколки друг к другу, склеивая пальцы и тихо шипя от боли. В двенадцать Сяо знает, что это сердце стучит громко-громко под рёбрами, только не знает почему.

Разве нормально это?

***

В четырнадцать он узнаёт, что Хрюшка громко-громко гремит, когда разбивается. Узнаёт, что плакать можно не только из-за чего-то серьёзного, а когда совершил что-то плохое хочется умереть на месте. Сердце в груди бьётся сильно-сильно, пока он тыльной стороной ладони вытирает слёзы с глаз, ругая себя. Он ведь большой. А плачет из-за какой-то свиньи. В четырнадцать Сяо режется об осколки и долго-долго сидит на полу, не силясь встать и слушая-слушая последние издыхание Хрюшки. Та звенела и звон этот снился ему во сне и резал-резал уши острыми краями. В четырнадцать Сяо понял каково это — прятаться от стыда и что значит то самое "горение ушей". В четырнадцать Сяо впервые плакал перед кем-то, понуро опустив голову и сипя извинения: Итэр ведь дорожил ею, а он просто разбил. В четырнадцать Сяо впервые поцеловали. Не в губы, правда, но сердце в груди билось громко-громко, а ладони потели, когда он рукой прикоснулся к поцелованной щеке. Итэр потрепал тогда его по иссиня-чёрным волосам, посмотрел золотом в глазах в его, с кристалликами янтаря, и тихо рассмеялся. В четырнадцать у Сяо горели щёки, а он слушал-слушал как смеётся какой-то парень. Слушал как смеётся его лучший друг и понимал, что хочет поцеловать его. Но не в щеку, а в розовые, покусанные губы. В четырнадцать Сяо, кажется, понял, почему сердце стучит чуть быстрее в присутствии Итэра.

В четырнадцать Сяо, кажется, впервые влюбился.

***

В пятнадцать он не думал про полёты, знал, что птицы никак не унесут на крыльях ввысь, подальше от людей. В пятнадцать Сяо понуро стоял в стороне и жутко ревновал, когда его мальчик-золото смеясь, рассказывал всем что-то про путешествия своей мамы. В пятнадцать Сяо обнимал-обнимал того, испепеляя искорками янтаря каждого, кто обидит Итэра. В пятнадцать от Хрюшки остался только бантик с шеи и много-много осколков. Он протирал их от пыли, морщась и чихая. Сяо не смог их заклеить, а выкинуть никак не смел. В пятнадцать Сяо не заглядывался на птиц, не тянулся к ним пальцами и не рассматривал заворожённо их перья, листву и муравьёв. В пятнадцать Сяо хмурился, держался за руку и много-много гулял. С Итэром. Только с Итэром. В пятнадцать Сяо знал много-много звёзд, пересчитывал их на небе, указывая Итэру на каждую. В пятнадцать Сяо растрёпывал волосы мальчику-золоту, а после аккуратно-аккуратно расчёсывал, перебирая пальцами пряди и заплетая длинные золотые волосы в косу. Наверное, он никогда не признается, что это нравилось ему сильно-сильно, до колющей, терпкой боли в груди.

***

В шестнадцать у Сяо умерла мама. В шестнадцать он не хотел совсем ничего, не знал ни одной звезды и не протирал пыль на осколках Хрюшки. В шестнадцать Сяо испытывал только колющую боль-боль-боль под рёбрами, в шестнадцать он не мог спать и громко-громко плакал ночами. Тогда к нему домой ходил Итэр, расчесывал волосы и готовил еду. В шестнадцать Сяо казалось, что умерла не мама, а он сам. Что-то маленькое-маленькое под рёбрами, прямо возле стучащего сердца похоронили тогда в земле возле тела его мамы. В шестнадцать Итэр ухаживал за ним, убирал и оставался на ночь. Сяо в те ночи прижимал Итэра к себе тесно-тесно, пальцами трогая рёбра и лопатки. Тогда Итэр нашёл разбитую Хрюшку в коробке над самым столом. Сяо долго краснел, фыркал и прятал жар лица в ладони. А Итэр, смеясь, тогда впервые поцеловал его. Не в щёчку, как тогда, а в губы. Их носы сталкивались, а зубы долго болели от стуканья друг по другу. В шестнадцать Сяо клал голову на грудь Итэра и сильно-сильно обнимал, слушая размеренный стук сердца под ухом. Тогда, после первого поцелуя, Сяо впервые фыркающе рассмеялся за этот год.

В шестнадцать Сяо, кажется, впервые полюбил.