матрёна

            Настенька – изгой самый настоящий, которых только поискать: с ней не говорит никто, будто произойди это, и тут же в грязь упадёшь, мараясь солидно. Заговорить-то – полбеды, а вот пройти мимо, не кинув что-то колкое в ответ впечатлительной Насте, кажется, не под силу юным умам из её класса.       Она только моргает крепко, в себя приходя, хоть и обещает себе каждый раз, что привыкнет когда-то. Её ведь так не только одноклассники называют — жирдяйкой — и бабушка тоже, и отец.       Под грозными взглядами красное от смущения и, кажется, перенапряжения лицо только больше скалится, пена изо рта у Настеньки вот-вот пойдёт, а они только того и добиваются. А ещё побить её после занятий во дворе, чтобы учителя, разошедшиеся по домам, не увидели ненароком.       Её так-то не любит никто от слова совсем, юная и сентиментальная Афанасьева не пригляделась никому из сверстников, а от того в школе с каждым днем тяжелее. Она ведь и стихи пишет, и рисует красиво, только знают ли они? Да и интересно ли?       Она на уроках сидит с мрачной и печальной Лизой, которая жалеет её сильно, говоря, что Настя вообще-то талант, и что на них двоих вместе взятых ударов пришлось больше, чем на Тайсона в своё время.       Настеньке всего шестнадцать, у неё неокрепший от слова совсем ум, а подростковый максимализм заменила взрослая реальность перед глазами, которая застелила мечты о хорошем будущем. Ей бы в театральный кружок, или на вокал, только вот бабушка, совсем в способности внучки не верящая, ни за что не согласится на такую авантюру.       Настя угасла давно, не сейчас даже, когда все избиения и издёвки перешли черту, угасла ещё тогда, когда ей голову о стол роняли, математику заставляя учить, когда били, чем попадется, когда она равновесие от голодовок теряла.       Перед глазами — пелена, скрывающая красноречивое ничего, без надежды и света. И Настенька, по правде говоря, не выжила бы, не будь она мечтательной и такой верящей в людей.       У неё только одна радость — Мишель, что за соседней партой, на уроках смотреть, да стихи про её веснушки сочинять.

И неважно совсем, что веснушки у Мишель нарисованные.

Как и все представления Настеньки о ней.

      Ей Лиза, у которой, кажется, веры давно не осталось, а вместо улыбки оскал, говорит бросить эту дурную затею и перестать себя мучить.       Говорит часто, одёргивая одноклассницу, когда та слишком долго пялится на аккуратные черты лица. Настя только вздыхает, отворачиваясь под тяжелый взгляд Андрющенко, иногда слёзы роняет редкие, чтобы успокоить щемящее сердце.       Лиза ведь, острая на язык и скупая на чувства, не поймёт никогда, что у Настеньки к Мишель.       У неё к ней любовь чистая, неподдельная, сильная и глубокая, засевшая в сердце очень давно и бесповоротно, от которой у Афанасьевой колени дрожат, от которой взгляд чистый теряется, а веки будто нарочно сами закрываются, заставляя в улыбке расплываться.       Настенька её готова рисовать, стихи о ней писать, наблюдать неотрывно, слушать, хоть и не с ней Мишель говорит, смотреть влюблённо и мечтать. Она поэм настрочила так много, что на четыре сборника хватит, и это если Настя будет выбирать самые лучшие.       — Не пялься на неё, — шипит соседка по парте, за руку дёргая.       — Ты на неё посмотри, — мечтательно шепчет ей Настя на уроке, — как я могу оторваться?       И не понимает она и впрямь, как это Лиза, смотря на Гаджиеву, не разделяет её чувств. Она ведь и впрямь идеальная.       Смешная очень, милая до безумия, красивая, грациозная, с глазами яркими и чистыми, с носиком аккуратным, с губами пухлыми. И смеётся так красиво, что Настя поневоле от чувств задыхается, желая умереть на месте, мук своих лишаясь.       Она себя сама ещё больше доводит, когда девчонке улыбается непроизвольно, не замечая даже, и когда насмешливый взгляд получает в ответ, с небес на землю спускаясь резко, будто больно приземляясь на руки.       Её первая в жизни любовь терзает уже не первый месяц, Лиза только руками разводит, глаза иногда закатывает, но всё равно стихи про Мишель читает, и рисунки смотрит, Настю хваля.       Афанасьева собой довольна никогда не будет, в её мечтах и недостижимых идеалах сны, где её целует курносое чудо, дневники исписаны да изрисованы, вещи, чтобы хоть как походили под Мишель: пушистые, мягкие и яркие. Она глазки голубые от чужих усмешек прячет, слёзы скрывает, крепче сжимая кулаки, пока Лиза рядом огрызается кому попадется, если их двоих заденут.       И Настенька как на зло не умная для школы, не красивая, не сильная духом и не улыбчивая. Она уж точно в сердце Мишель дальше, чем посмешище, не дойдёт. Но всё равно, по великой своей глупости, и как сказала бы Лиза, отсутствию мозгов, мечтательно гипнотизирует парту чужую, подпирая ладошкой голову, зная прекрасно, что ей не то, что с Мишель, ей ни с кем не светит.       Ей всю жизнь говорили, а чаще показывали, настоящее предназначение — бабушка говорила, что под стать собакам Настенька, что так же скулит от боли, когда ремнём бьют, что так же хнычет, воет скорее даже, и натура у неё самой настоящей псины.       Афанасьева не сдаётся никогда, по крайней мере, для себя самой, игнорируя всех вокруг, закрывая плотнее дверь в комнату и стараясь не слушать криков за стенкой.       Ей Мишель жить помогает, она её с того света вытащила, она ей вселила надежду. Настя свою натуру тонкую на пьедестал выносит, разбивая на мелкие осколки, но упорно продолжая доказывать себе, что не всё потеряно и она прекрасное в этом мире видеть не перестала.       Её насмешливо называют матрёной — олицетворение русского пролетариата с примесью дешивизны на красных щеках. Кто-кричит ей это ежедневно, одаривая глупой и дерзкой улыбкой, а кто-то даже имени настоящего не вспомнит.       Афанасьева к матрёне своей привыкла, кажется, она вместе с ней живёт давно — хохочет с глупых шуток, наивная до чёртиков, позориться любит уж очень сильно.       Позорится, когда Мишель листочек протягивает, на котором мелкими и кривыми буквами стих, когда голову опускает и ничего даже не говорит, быстро уходя.       А Гаджиева, которой в жизни многого не надо — посмеяться и построить глазки кому попало — задумчиво читает, вслух, на весь класс.       И Настенька готова сквозь землю провалиться, но она не может, пока её голос вычитывает заветные строчки.       Они все смеются, кто-то даже плюётся с омерзением, смотря прямо на Афанасьеву, пальцами тычут и глаза щурят.       — А Настенька-то у нас матрёна самая настоящая! — кричит кто-то из толпы, заставляя девчонку сжаться в комок, ладошки к ушам прикладывая.       Лиза кричит обидчикам что-то колкое в ответ, а Афанасьева попросту убегает, роняя горячие слёзы.       Она себе сама такая жалкая, что поневоле смеётся от истерики, а когда мечтательно утыкается лицом в подушку, думает много.       У Насти в её шестнадцать мерзкое имя, не менее мерзкое прозвище, дюжина лишнего веса, вдвойне больше детских травм, волосы блеклые и брови прозрачные, а ещё фамилия, от которой хотелось бы убежать, потому что тот, кто её подарил, однажды выбил всё желание жить.       И Настенька представляет, как когда-то поменяет фамилию на мамину, которой вообще-то тоже не сдалась, а вместе с тем в голову лезут мысли глупые, как она в списке школьном вниз подвинется и будет ближе к Гаджиевой хотя бы на одну букву.       У неё к Мишель одержимость, не меньше.       Через два дня ей в волосы на затылке пихают жвачку, и приходится отстричь длинные волосы у самого основания. Бабушка остервенело бьёт, приговаривая, что теперь она похожа на мальчика. ***       Настенька считает дни, когда Мишель кидает на неё взгляд, поворачиваясь нечаянно: записывает в дневник, помечая палочками — чтобы Лиза не узнала, напрямую не пишет.       Она и Андрющенко ценит: они вместе иногда у нее дома, когда Настю совсем уж дома до синяков добивают, уроки делают, иногда смеются со всего подряд, иногда Лиза помогает понять сложные задачки мечтательной и часто отвлеченной на уроках Афанасьевой. Настя рада, что Лиза ей разрешает рассказывать про Мишель, кивает, вдумчиво смотря и ни слова против не говорит.       Лиза её жалеет, и Настенька рада, потому что впредь никто не жалел. А ещё говорит стихи свои не забрасывать и рисунки рисовать.       Когда матрёну находят на физкультуре в каморке у физрука и избивают до потери пульса, она плетётся устало в раздевалку, где такая же побитая Лиза сидит, опустив голову на колени. Та на неё даже взгляда не поднимает, протягивает только руку, давая пять.       И Настенька хочет засмеяться с них двоих: одна посмешище сплошное, не нарывается, прячется по всем углам, лишь бы не нашли, а вторая наоборот — слова сдержать не может и при любой возможности дерзит всем подряд.       На них в темном углу смотрит мрачная Кира, которая в общей ненависти не участвует, которая отделена ото всех, про которую слухи ходят разные: не то лесбиянка, не то дядя у неё сидел, но дерётся так хорошо, что никто и слова кривого не скажет.       Хмыкает, отрываясь от телефона, оглядывая бедных девчонок. И выдаёт вполне спокойно:       — Матрена, чё ж ты за этой Мишель бегаешь? — вдумчиво оглядывает, вспоминая, что и сама не лучше и за Анькой из параллели уже который месяц таскается.       А Настенька улыбается кратко, голову рукой подперев:       — Разве бегаю? Я ведь просто стихи пишу ей, — и стыдливо опускает голову, понимая, как абсурдно это звучит.       — Она не оценит, — тянет устало Лиза, таща её за руку подальше.       Они сбегают с физкультуры, делая уроки у Андрющенко дома, смотрят вместе дурацкий фильм, отвлекаясь.       И Настенька понимает, что Мишель надо забыть: это переросло в нечто серьёзное. И теперь уже вовсе не влюблённость и даже не любовь — теперь одержимость. ***       Она на Мишель боится смотреть, боится встретиться с насмешливым взглядом, боится ехидной усмешки. Мишель таскается со своими друзьями, Настенька думает, что она не такая. Мишель чистая и светлая, в представлениях Афанасьевой она подобна ангелу, а вот компания Гаджиевой — то ещё сборище злых и неотёсанных лбов.       Они Настеньке подножки ставят, тетради из рюкзака выбрасывают, обзывают, как только могут и бьют за пристройкой у стадиона.       Ей до них дела никакого, она только смотрит исподлобья на Мишель, которая рядом с ними наблюдает и лыбится, мечтательно запоминает черты лица и улыбку, вытирает кровь и идёт дальше, мучая себя самой гнусной экзекуцией.       А потом дома такие же удары получает за всё на свете: и что учится плохо, и что постоять за себя не может, и что толстая да некрасивая.       Она в своей тихой и смиренной истерике может только Лизе написать, которая мирно таскается по их небольшому району, кажется, нарочно нарываясь на неприятности.       Они вместе по заброшке долго лазят, оглядывают, где бомжи спят по ночам, и Настенька думает, что ей бы здесь самое место.       — А мы так-то школу закончим, Насть, и, может, людьми нормальными станем, — говорит уверенно Лиза, садясь на балку, — не то, что эти.       Настя хмыкает, моргает кратко и сильно, кивает и садится рядом, правда, высоты третьего этажа боится, но виду не подает. Достаёт стащенные у отца сигареты под удивленный взгляд Лизы, и пожимает плечами, когда та лишь спрашивает «зачем?».       — А он пьяный спит, представляешь, я курю прямо при нём, а он и не замечает, — усмехается Настя, — Вот, жду когда заметит, чтобы убил.       — Хотела бы я сказать, что и правда убьёт, но скорее, дела ему до тебя нет, — Лиза губы поджимает и вздыхает тяжко, когда Настенька всё-таки закуривает.       Они сидят на балке, молчат долго, пока Настенька тихо выдыхает дым, под нос повторяя одни и те же строчки.       — Знаешь, ты же прямо как в том стихе, — мягко говорит Лиза, обращая на неё взгляд, — тебя любовь погубит.       — Я проткнул свою руку шилом и теперь вся ладонь занемела, я хотел, чтобы было красиво, хоть и выглядит скверно. — говорит размеренно Афанасьева, смотря вдаль, — Я, скорее, как в этом стихе. Любовь меня спасёт, — и опускает устало голову.       — Смотри, не разбей свои мечты из-за неё.       И Настенька хочет засмеяться. ***       Уже зима на дворе, январь, они только с каникул вернулись, на которых Насте не нравилось уж очень сильно. Она дома не выдерживала уже постоянных криков и побоев, вечных пререканий и пьяных разборок.       Настенька топает неуверенно, пряча взгляд: ей насмешки видеть не хочется, она и так прекрасно знает, что они смеются. Все ведь вокруг в курсе её любовных перепетий, все наслышаны. Они иногда нарочно, когда она мимо парты Мишель проходит, пинают её, на эту самую парту опрокидывая. И она даже не злится — ей не приходится придумывать повода, чтобы на Мишель посмотреть.       Гаджиева однажды видит побитую губу — это первый раз, когда она смотрит на неё дольше секунды, Настенька готова поклясться, что увидела сожаление.       Её сердце пропускает пару лишних ударов, когда Мишель всё чаще начинает на неё смотреть, а внутри всецелое непонимание, обрамленное большим количеством вопросов.       Ведь Мишель не должно быть интересно, ведь Настенька посмешище.       Когда одноклассники матрёну перестают трогать, у той ещё больший шок. Она отказывается в это верить, но тайком хочется думать, что это Мишель попросила. Лиза только удивлённо пожимает плечами, ничего не говоря.       На физкультуре, когда Настенька, по привычке переодевающеяся самой последней, застряет в раздевалке дольше остальных, заходит Мишель.       И она оглядывает девчонку, улыбаясь.       — Матрёна, подаришь мне ещё один стих? — Мишель подсаживается ближе, а у Настеньки все чувства смешиваются в огромный комок и вот-вот выпрыгнет сердце.       — Хоть тысячу, — Настя бережно вынимает из рюкзака дневник, вырывая с корнями все свои исписанные листы, не жалея даже, что не оставила себе, а потом смотрит на Мишель долго, пытаясь понять, что изменилось, и выдаёт, теряя последний страх, потому что у неё мечта жизни исполнилась, — Ты не думай, что я сумасшедшая какая-то, просто ты и правда заслуживаешь всех этих стихов.       — А я и не думаю, — пожимает плечами Мишель, улыбаясь и наклоняется ближе, оставляя на красной щеке краткий поцелуй.       Настенька готова умирать.       Мишель весело поднимается, забирая все листы, что ей бережно вложили в руки, и уходит, смотря с каким-то теплом, как кажется Настеньке.       Она ещё долго не может отойти, пытаясь от этого события отдышаться, хватается за сердце и плачет. Плачет, потому что Мишель на неё посмотрела, быть может, пожалела даже, потому что стихи её взяла, улыбнулась ей.       У неё теперь вместо души калейдоскоп из счастья самый настоящий. ***       Мишель теперь Настеньке улыбается.       Оборачивается на уроках и улыбается, задерживая свой взгляд.       Настенька к такому готова не была. Она пугается каждый раз, Лиза ей руку под партой сжимает, чтобы не умерла на месте, а сама радуется за подругу — ведь, всё-таки, кажется Лизе, не напрасно Настя стихи ей писала. Её теперь ничего не расстраивает, она засыпает с улыбкой на глазах, даже когда дома избивают до полусмерти.       Мишель провожает Настю до дома.       Подходит после уроков, улыбаясь, и говорит, что хочет с ней пройтись. Настенька дрожит, долго и с прищуром смотря на Гаджиеву, слова сказать не может.       — Да чё ты, матрёна, зашуганная такая? — смеется девчонка, крепче сжимая лямки рюкзака, — не буду ж я тебя бить.       Настенька идёт с ней, в полном непонимании, пряча взгляд, а сама вот-вот расплакаться готова.       Мишель её вопросами засыпает, а Настенька тушуется, отвечает пугливо, смотря своими красивыми и голубыми в радостные и карие.       — А какой у тебя любимый цвет?       — Зелёный, наверное, — как-то неуверенно говорит матрёна, задумываясь, — а у тебя?       — И у меня, — кивает ей Мишель, улыбаясь, а Настенька знает, в каких цветах нарисует ей валентинку к четырнадцатому февраля.       Мишель смотрит задумчиво, когда они подходят почти, у подъезда закуривает сигарету, а Настя за ней следом.       — Мне понравились твои стихи, — вдумчиво тянет та, наклоняя голову вбок.       Настя краснеет, хоть и так мороз, опускает взгляд, стыдливо прикрывая веки.       А Мишель умиляется такой смущённости, подвигается ближе, мягко касаясь чужих губ своими. И Настя распахивает от удивления глаза, но Гаджиевой уже уходит: оборачивается напоследок, улыбаясь.       — До завтра.       Настенька визжит от радости, у неё коленки подгибаются, а улыбка с лица сойти никак не может.       И целую ночь она вертится в кровати в неспособности уснуть, прокручивая в голове свой первый поцелуй. ***       Утром она идёт в школу настолько счатливой, что не может успокоиться: сердце нащадно колотится, заставляя органы внутри переворачиваться.       Встречая Лизу у ворот, рассказывает ей вчерашнюю вакханалию, а та удивлённо улыбается и разделяет её счастье: подпрыгивает, хлопая по плечу, говорит, что и подумать о таком не могла.       И когда они заходят в школу, улыбка спадает с девичьих лиц: в холле стоят все одноклассники, громко и в такт хлопая в ладоши.       Они все ехидно улыбаются.       Ехидно улыбается и Мишель.       — С Днём Рождения, Матрёна, — кричит кто-то из толпы, а Настенька и вовсе готова провалиться сквозь землю.              Теперь готова.       Она оглядывается по сторонам: стены увешаны листами с её стихами, с её поэмами о Мишель.       И на матрену кто-то, подошедший сзади, хватая за шкирку, выливает зеленую краску, едкую, ту, что предназначена для стен.       Настенька убегает, зная, что сейчас её изобьют. И теперь улыбку Мишель видеть не хочется.       Разбитое сердце ноет где-то внутри, не замечая ничего вокруг. Выбегая из школы назад, матрёна уже не видит, как Лиза даёт Мишель в лицо прямо с кулака. Как Кира, которая сидела подальше на диване в телефоне, кидает на прогиб того, кто вылил краску.       Вся зеленая, с горькими слезами на глазах, она бежит, доставая зажигалку. И стоя на балке заброшки, она не может сжечь чёртов дневник. Там осталась уйма стихов и дюжина рисунков.       Настенька думает, что она Мишель благодарна. Мишель подарила ей самые счастливые минуты жизни.       И делая шаг в пропасть, улыбается.