Горький вкус счастья.

Время, неумолимо утекавшее, как вода сквозь пальцы, оставляло неприятное послевкусие горечи и разочарования, которые наверняка будут преследовать меня ещё до конца учебного дня. Сидя, как обычно, на самой последней парте, над которой изрядно поиздевались мои предшественники, я вновь достал блокнот и начал записывать обрывки лекции, о которых, скорее всего, вспомнить придётся один раз в жизни — на сессии. Выводя фразы, смысл которых терялся в вечном галдеже одногруппников, я чувствовал, как пустота, образовавшаяся на месте ушедшего в никуда «Я», заполняется чем-то текучим и вязким. Вскоре пришло осознание, что это глубокая усталость. Я взглянул на часы, стрелки которых остановились на четырех двадцати двух и не желали двигаться дальше. Тогда, чтобы хоть как-то занять себя, я начал думать о чем угодно, кроме нескончаемой рацеи, вливавшейся в мои уши. Вскоре мой больной мозг начал перебирать в памяти отрывки из старого кинофильма, который я смотрел ещё в детстве. На клочке бумаги, благополучно вырванном из блокнота, начали вырисовываться его герои. Так прошёл остаток пары, под конец которой сил хватало только на причудливые узоры по краям обрывка. Выждав, когда стихнут все звуки и замрёт неясный стук сапожных каблуков, я открыл дверь и вышел в коридор. Там никого не было, и даже трёхдневная пыль на полу — эта единственная субстанция, способная привлечь внимание в этом бетонном каземате — куда-то исчезла. Переступив через тяжёлую спортивную сумку, которая уже месяц мозолила всем глаза, в ожидании своего хозяина, я направился к лестнице, ведущей к первому этажу. Меня шатало, как пьяного матроса, поэтому по дороге в актовый зал, через который лежал путь на волю, я несколько раз останавливался, облокотившись о стену, с давно потрескавшейся штукатуркой. Подолгу боровшись с подступившей к ногам слабостью, держась за лестничные перила, стискивая их руками до боли в костяшках, я изо всех сил втягивал в себя воздух. На улице было пасмурно. В вышине, сквозь голые ветки деревьев просвечивало мутно-серое небо. Только иногда воздух расчленяли вспышки выхлопов, ползущие по карнизам гаражей и мостам, где бесшумно парили ленивые голуби. Где-то издалека доносились, едва слышные звуки, среди которых я различал карканье ворон и другой неясный, но тоже раздражающий своей пронзительной безысходностью звук, похожий на треск мотоциклетных двигателей. Слабый дождь осенней моросью падал на железо лестниц, на водосточные жёлоба и лотки, стекал по стволу старого дерева в чёрный зев бака, вздрагивал в выбоинах асфальта и, разбиваясь о каменные плиты тротуара, растекался мутными лужами. А в моей голове было по-прежнему совершенно пусто, и это чувство не покидало меня до самого дома. Подходя к бетонному муравейнику, содержавшему в себе несколько десятков пропащих душ, я некоторое время разглядывал его мрачную тушу и думал о том, как нелепо складывается жизнь. За прошедшее время моя голова, казалось, стала в два раза тяжелее, и я, волоча за собой спадающий с плеча рюкзак, зашёл в подъезд. Грустная крыса метнулась от меня по лестнице и исчезла за невысокой железной дверью, разделяющей этажи. Некоторое время я стоял в тёмном коридоре, пытаясь понять, что заставило меня купить эту коммуналку и чего мне ждать теперь в этом увядшем, пропитанном отчаянием и запахом табака доме. После короткого внутреннего спора с самим собой я поднялся на свой этаж и открыл дверь. Повесив на крюк сумку, я вошёл в тёмную каморку, медленно стянул куртку и тяжело повалился на кровать. За окном по-прежнему выл ветер, сопровождая гулкий стук уже крупных капель, разбивающихся о подоконник. Мерно гудел холодильник, за стеной снова ругались соседи. За два года я привык к этим звукам. От них веяло какой-то бесконечной печалью, леденящей душу, сквозь которую просто невозможно было продраться. Я укутался в тяжелое зимнее одеяло и думал о том, что единственное, что осталось в моей жизни — это эта кривая железная кровать, да я сам. В ожидании того, что завтра меня уже не будет в этом мире, меня наполнило тихое, невыразимо горькое счастье... Вдруг в этом счастливом холоде, в этой беспросветной тьме я вдруг почувствовал острый укол сомнения. А может, всё ещё было впереди? Может, всё ещё могло быть хорошо? Неужели я так и умру в этом загнившем городе, а в моих мыслях останется только эта вонючая квартира, эти мрачные пыльные стены, неужени у меня нет надежды выбраться отсюда? В первый раз за свою жизнь я по-настоящему испугался смерти. Я сел в кровати и несколько минут неподвижно смотрел в серый прямоугольник окна. «Смерть – это не катастрофа, это просто прекращение всех жизненных процессов, тишина и покой, то, чего я так желаю». — Я повторял это себе. Каждый раз повторял. Пока для всех она была чем-то далеким, неясным и пугающим, я надеялся, что она станет абсолютным концом, и после неё будет ничего, лишь звенящая пустота, дарующая покой сознанию. С каждой минутой я всё лучше понимал, что ожидание счастливого будущего бесплодно, и что если никакого конца не будет вообще, то любая смерть будет всего лишь частичной его заменой и цикл продолжится заново. Но тогда и бояться нечего. Какие муки ада могут сравниться с жизнью в этом безнадежно порочном мире? Как можно в этой ситуации рассчитывать на что-то другое, кроме смерти? С этими мыслями я плотнее укутался в одеяло и вскоре уснул. Утром я долго лежал в кровати, обдумывая свои дальнейшие действия, и только через несколько часов смог принять решение. Я вышел в коридор, чтобы узнать расписание на сегодня. Оно показалось мне более-менее оптимистичным, так что, отказавшись от завтрака, я стал собираться в институт, где меня ждал очередной день мучений. Тем не менее, я как мог старался оттянуть посещение пары — отчасти из-за собственного отвращения к идее бессмысленных страданий, и отчасти из-за лени. Наконец я решился на этот шаг — и, захлопнув старую дверь, петли которой уже норовили слететь, угрожая своим невыносимым скрипом, тихим шагом отправился по темному коридору в сторону лестницы. Когда я дошел до ее середины, сверху донеслись громкие удары и шум борьбы. Я поднял голову и увидел в полутьме отчаянно отбивающуюся от разъяренного поддатого мужика девочку. Это было частое явление в этом доме — никто, по всей видимости, не обращал на происходящее внимание, потому что каждый день подобные сцены случались по несколько раз и все попросту привыкли. Еще раз оценив ситуацию, я решил, что все равно ничего не добьюсь, и медленно спустился вниз. Обитая дерматином дверь на улицу была приоткрыта, и я вывалился на крыльцо, заслонившись от света рукой. В нескольких метрах от подъезда, пошатываясь, стояли два мужика — судя по их виду, уже много выпившие. Заметив меня, они замахали руками и сделали несколько нетвердых шагов мне навстречу. Затем один из них пошатнулся и окончательно повалился в грязь. Я отошел в сторону и, с отвращением глядя на неподвижно лежащее тело, в который раз подумал о том, что в сущности люди на самом деле ничем не отличаются от свиней — они умирают, пачкая землю, и больше от них ничего не остается. Зрелище, конечно, жалкое и по-скотски отвратительное, но каждая минута, на которую я опоздаю выйдет мне боком. Я глянул на часы — было пол девятого. Надо идти. Засунув руки в карманы, я пошел прочь, стараясь не обращать внимания на все происходящее вокруг. На улице было пустынно и тихо — никаких машин и пешеходов, только слышались за спиной пьяные голоса, и время от времени чуть в стороне раздавался собачий лай. Пройдя несколько кварталов, я свернул в первый попавшийся переулок и, через метров двести, еще раз взглянув на часы, я прибавил шагу. Передо мной замаячило знакомое трехэтажное здание. Я вытащил из кармана студенческий билет, чтобы не искать его впопыхах, и вошел в холл. Охранника на месте не оказалось, и, поднявшись на второй этаж, я оказался в коридоре, в котором уже на память определял номера дверей. Завидев знакомые, уже давно мерзкие мне, лица, я сначала замедлил ход, а затем и вовсе остановился, облокотившись о подоконник. До слуха доносились кутулые голоса, чей-то визгливый смех и тонкий писк каких-то девок в дальнем конце коридора. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, тем более привлекать к себе внимание. Поэтому я тупо глядел на грязное мутное стекло и ждал. Это напоминало ожидание смертника у тюремных ворот. В тот момент мне показалось, что я пришел сюда именно для того, чтобы в последний раз увидеть все это. Скоро в коридоре раздались шаги и лектор пригласил нас войти. Усевшись в аудитории, он зачитал нам лекцию о воздействии коммунистической идеологии на российское правосознание. Почти не слушая его, я глядел на часы. Я заметил, что некоторые девчонки, сидящие в первом ряду, усиленно кивают головами. «Наверное, для них это очень важно», – подумал я, и мне стало немного не по себе. Не по себе от того, что на их месте мог бы быть я. Интересно, сколько человек в будущем сменят меня здесь? И я почувствовал острый приступ ненависти к тем, кто живет другой жизнью. Нет, лучше уж так, как сейчас. Все равно в этом всём нет никакого смысла. Я рассеянно стал поглядывать по сторонам, рассматривая студентов. Их было немного. Они казались настолько погруженными в собственные мысли, что даже стало немного неловко. Я попытался сосредоточиться на лекции, но вскоре голова отяжелела, и я задремал. Когда пришел в себя лекция уже закончилась, и все двинулись к выходу. На крыльце я посмотрел на часы. Было начало десятого. Пора. Мечта, которая когда-то казалась непостижимой, постепенно приобретала для меня вполне четкие очертания. Все шло как нельзя лучше. Впервые в жизни я почувствовал себя абсолютно счастливым. Только так я смогу окончательно разобраться со своими душевными переживаниями. Смерть должна быть легкой. И умереть я должен быстро. Уже скоро я стоял на вокзале, в ожидании электрички. Ленивое солнце пригревало асфальт, отражаясь в лужах и в омытых дождем окнах домов. Постепенно вокруг становилось все больше людей. С опозданием, будто давая мне время подумать прибыл мой поезд. Я оглянулся, провожая родной вид серых многоэтажек и зашёл в вагон, облокотившись на стену в проходе. Это было моё давно излюбленное место для поездок. Здесь нет людей, нет лишних глаз и ушей. Рай на земле. Через маленькое окошко в двери было видно как люди сидят, уткнувшись своими носами в телефоны. — Идиотизм — сказал я шепотом. Одна из самых больших ошибок человечества – неумение распределять свое время. Они могли жить полной жизнью, могли прямо сейчас ехать с друзьями, болтая о животрепещущих темах, обучаться чему-то новому. Но нет, они сидят, уткнувшись в экраны и даже не подозревают как скоротечна жизнь и как дорого это время, что они гробят. Я замер, глядя в окно, стараясь больше не смотреть на их отвратительные физиономии. Мы проехали торговый район и мчались теперь по пустынному шоссе, ведущему к новостройкам. Я хорошо знал этот уголок города. Из-за того, что это конечная станция, дальше неё только степи, - ничто не мешает виду. С крыши закат видно особенно хорошо. Смешно. Ещё, казалось бы, вчера все было так сказочно прекрасно, мне шесть лет, мама ведет меня в парк кормить уточек, вокруг – бесконечные, для маленького меня, леса и поля, папа лежит на спине, заложив руки за голову и смотрит в бездонное голубое небо. Всё хорошо, и жизнь впереди… Ещё, казалось бы, вчера… - но уже «сегодня» был пройден некий рубеж, после которого это прошлое становилось прошлым, а будущее – только ожиданием будущего. Тогда я ещё не знал, что живой – не значит счастливый. Выйдя на пустырь, средь строившихся многоэтажек я остановился. Ужасно воняло бензином и цементной пылью Небо стало серым и из него по краям вытянулись длинные тощие дождевые полосы. В ста метрах от меня громоздились огромные коробки уже достроенных домов. Почему-то на душе стало легче. То ли из-за холодного дождя, приведшего меня в чувства, то ли оттого, что я освободился от тяжести. Тяжести последних дней. А ливень тем временем становился крупнее и сильнее. Я чувствовал как холодные капли так и норовят проникнуть под куртку. Стало темнеть и я поспешил к парадной. Я посильнее дернул дверь, чтобы та открылась и вошёл в подъезд. Прямо перед самым лифтом меня остановила мысль о том, что нужно идти пешком. Но подумав ещё раз, я понял, что подниматься на двадцать два этажа вверх своими ногами, когда я после двух этажей в институте готов выплюнуть легкие – такая себе перспектива. В итоге, пересилив себя, поднялся в лифте на последний этаж. Люк, как всегда, не закрыт – просто был на задвижке. Еле как его подняв, я влез в будку выхода на кровлю и, нащупав дверную ручку открыл себе выход, ведущий навстречу закатному солнцу. Вдалеке сверкнула молния. Ее раскатистый гром отозвался в моем сердце. Без всякой дрожи я подошёл к краю и посмотрел вниз. Высоко. Очень. Удары сердца, бьющего уже где-то в пятках, выдавали мои чувства. Меня захлестнула буря эмоций. Я был счастлив, напуган и зол одновременно. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. И это было именно то чувство, которое я искал всю жизнь. Несколько минут я просидел в напряжённом молчании, вслушиваясь в мерный шум капель. Этот последний мой закат был непередаваемо красив. Его пленительное изящество было не в яркости красок, не в свете молний, а в том ощущении, что возникало у меня в груди при взгляде на уходящую за горизонт полоску светящейся пустоты. Хотелось смотреть на этот далёкий кусочек неба так бесконечно долго, забыв обо всем на свете, но это могло оставаться лишь несбыточной мечтой. Последним, прощальным взглядом я посмотрел на огни далекого города, словно прощался с ним навсегда. Затем я решительно закрыл глаза и… Шаг. Шаг в неизвестность. Сердце больше не билось в унисон с моим дыханием. Оно перестало биться совсем. По телу разлилось приятное тепло. Возникло ощущение, будто я в самом глубоком сне и уже никогда не проснусь. Мир вокруг больше не волновал. Но, тем не менее, секунды до земли тянулись как часы. Самые лучшие часы моей жизни. Я чувствовал, как пустота постепенно поглощает моё бренное тело. В последний миг меня настиг лишь вкус. Невыразимо горький. Горький вкус счастья.