Сыграй мне, Цукаса-кун

В тот день на улице стоял хмурый осенний вечер, кажется, самый что ни на есть обычный и даже в каком-то роде посредственный. Что поделать, конец октября. Погода неумолимо сырела, солнце сменяли тяжёлые грязные тучи, а ветер так и норовил пробраться до самых костей, заставляя прохожих спешно разбегаться с промозглых улиц, не желая привыкнуть к наступлению первых холодов. Всё вокруг начинало отчаянно терять краски, выбивая из привычно вдохновенной колеи. В небольшие окна музыкального класса начал накрапывать мелкий холодный дождь. Парень, что сейчас сидел за музыкальным инструментом, тихо вздохнул и фыркнул, осознавая, что сегодня опять придётся идти домой сквозь ужасную грязь и холод. Даже зонта с собой не взял, ещё промокнуть не хватало. Всё-таки, осень – и правда тяжёлое время года, и физически, и морально. Честно сказать, Цукаса уже успел устать от того, что наваливалось на него с каждым днем этого проклятого времени года. С самого начала второго триместра он уже не покладая рук готовился к всевозможным экзаменам и тестам, и, честно сказать, всё это успело невероятно вымотать. Ситуацию не улучшало и то, что сроки этой самой подготовки начинали гореть, соответственно, последние недели предполагались самыми усердными и старательными, однако среди всей этой суеты и холода сил и мотивации что-либо делать не оставалось совсем, как бы он ни пытался заставлять себя продолжать работать. Тем не менее, тонкие пальцы собранно легли на белоснежные клавиши, начиная отбивать чёткий и певучий ритм, наполняя комнату каким-то волшебным трепетом каждой частички воздуха, непознанной и непременно особенной, помогая совершенно уйти и даже спрятаться от враждебной погоды на окном и кучи сторонних тревог и волнений, что каждый раз оставались где-то за пределами этой небольшой потертой классной комнаты. "Вивальди, времена года. Лето, кажется..?" – пронеслось в голове у случайного слушателя, вышедшего из соседнего класса, на этот раз робототехники, всё ещё крутящего в руках то забавное устройство, что удалось смастерить на занятии. Нужно ещё много чего доработать, конечно.. Но стоило нотам оттолкнуться от подушечек пальцев пианиста и удариться о барабанные перепонки механика, напряжённо ломать голову над получившимся роботом совсем переставало хотеться. Всё-таки, даже при том, что Руи был человеком логики и проявлял большие успехи в работе с различного рода задачами, требующими, как говорят, технического склада ума, творческую натуру это нисколь не убивало – парень искренне восхищался инструментальным исполнением классических произведений, театральными постановками известных режиссёров, да и прозой, по которой они зачастую ставились. Именно поэтому загадочная музыка из приоткрытой двери тут же с лёгкостью перехватила его внимание. Мелодия будто сама манила подойти поближе, заглянуть, жадно поглощать каждое колебаний воздуха, каждую звуковую волну, исходящую оттуда, так что он решил задержаться чуть подольше и, не сопротивляясь любопытству, прислушаться. В щели между блеклой бетонной стеной и старой деревянной дверью, в окружении завывающего холода ветра, бьющего вместе с дождём в хлипкую раму мутного окна, он, сам того не ожидая, увидел невероятно тёплый солнечный луч. Юноша со светлыми волосами, выделявшимися на фоне более мрачной атмосферы скудного школьного интерьера, сосредоточено хмурил брови, невероятно точно и складно играя известную мелодию, нота за нотой, звук за звуком, кажется, совершенно не отвлекаясь ни на шум дождя, ни на нового наблюдателя. Руи вдруг понял, что не может оторвать глаз. Среди всей серости проходивших мимо осенних дней этот пианист казался произведением искусства, его игра, движения, чувства ритма – всё пробуждало в душе какое-то невероятное волнение, поражая до глубины души... Резкий срыв. Начало грозы. Он чувствовал, как ускорялся темп и увеличивалась сила, будто пропуская через свое нутро все эмоции, вложенные в резкие удары по клавишам и немного сбивчивый ритм, будто сам находился там, в летней грозовой буре, буре из тревог и волнений, внимая переживаниям пианиста, будто своим собственным. Тревога нарастала и будто поедала, заставляла замереть, задержав дыхание. И правду говорят, от того, как подать произведение, многое зависит... По коже бежали мурашки. "И как только этому юноше удаётся передавать так много чувств через музыку, заученный порядок нот, но звучит в каком-то роде индивидуально..." Он слышал, как в некоторых местах загадочный исполнитель ошибался или слишком ускорялся, будто чувствовал его напряжение в более нервных движениях после этого, наблюдая за тем, как брови ещё сильнее слипаются вместе на переносице, и дух захватывало от того, как много чувств всё это пробуждало в нем, как в слушателе, случайном наблюдателе нечта невероятного, будто даже недостойном, самого настоящего цунами, шторма, бьющего в борта корабля сознания и ощущения реальности, насколько же особенным казалось просто вот так стоять и внимать каждому звуку, даже самому неточному... Он забывал, что вообще находится в этом мире. Музыка успокоилась, кажется, так же резко, как ускорилась, будто это был совершенно спонтанный порыв чувств, и вот сейчас он снова почти жалобно тихо и размеренно, но так... Даже потерянно и одиноко или неуверенно... Чужие пальцы снова семенили по клавишам, будто в каждой вымещая всю накопившуюся за долгое время боль, всего на несколько секунд. Руи тянуло, тянуло в эту пучину всё сильнее и сильнее, он чувствовал, как растворялся в чужих мыслях, переданных через какие-то простейшие черно-белые клавиши, чувствовал каждый подъем и взлёт, напряжение, волнение и секунды тихого смирения и спокойствия, что вновь перебивались отчаянными порывами, иногда немного раньше, чем нужно, или перепутанные друг с другом из невнимательности и забывчивости... Боже, как потрясающе этот парень играл, даже поверить сложно! . . Последние ноты, а после секундное затишье, вернули Камиширо в реальный мир. Из щели послышался злобный удар и неприятный бряк. – Опять всё перепутал! Глупый, глупый-глупый-глупый!! Какой же из меня пианист, если я не могу хорошо сыграть даже то, что столько тренировал! Никчёмный, никчёмный... Аргх! Так. Хватит на этот раз. Мне нужно сделать перерыв, хотя бы свежим воздухом подышать, это полезно и успокаивает, так ведь говорят, да? Поиграю позже... дома. Цукаса вздохнул и расслабил напряжённые брови, спустился со стула и с досадой подобрал сумку с пола, а после, размышляя о предстоящих делах, направился к двери. Когда он вышел из кабинета, за ней уже было совсем пусто. А этой же ночью Руи, вдохновленный невероятной игрой незнакомого пианиста, смог закончить очередное невероятное изобретение. . . . . . Со временем загадочный пианист стал занимать всё больше места в жизни Руи. Не сказать, что напрямую, конечно, но в коридоре он начал замечать его заметно чаще, а через пару дней, благодаря его шумному голосу во время разговоров с друзьями, он уже знал, что зовут его Цукаса, и его мама преподает здесь уроки фортепьяно, из чего с лёгкостью удалось узнать его фамилию – Тенма. Цукаса Тенма... На удивление Руи, уже официально закончил музыкальную школу, но для "отработки и тренировки своих навыков" продолжает ходить в старший класс, разучивая какую-то свою программу, которую как раз даёт ему мама. Он и дома часто занимается... Всё-таки, невероятно упорный и старательный. По крайней мере, так говорили слухи, к которым он последнее время начал прислушиваться, если слышал знакомое имя. Ну и, конечно, музыка. Это стало самой настоящей слабостью механика, что каждый раз придумывал что-то невероятное, стоило услышать мелодичную игру из соседнего кабинета. Ах, он с нетерпением ждал конца занятий и тишины в коридоре, чтобы как обычно жадно прильнуть к небольшой щелке и слушать, слушать и внимать, одной лишь музыкой будто роднясь с исполнителем, что теперь стал для него почти другом, конечно, максимально односторонне, ведь Цукаса и о его существовании-то не догадывался, что уж говорить об остальном. И всё-таки, вот этот человек стал для творца чуть ли не единственной музой, сладостным плодом, что он никогда не сможет сорвать, ведь, увы, вряд-ли он однажды заговорит с ним, да и разве так не интересней? Томить себя какой-то не то интригой, не то запретом, стеной недосягаемости, и сам не разберешь, чтобы сладость уж точно не наскучивала... В то же время Цукаса и правда продолжал жить совершенно обычной и привычной жизнью, разве что, чуть чаще ловил на себе чужой взгляд, но лёгкое ощущение, что сейчас на тебя кто-то смотрит, даже наоборот, радовало и частично тешило его самолюбие, так что проблем с этим вовсе не возникало. Он как обычно учился, готовился к занятиям в школе, ходил на занятия музыкой и играл. Играл, играл, играл, в последнее время он все чаще предпочитал расслабляться за этим занятием, хоть после нередко только сильнее злился и нервничал. Сам факт процесса приносил какое-то ритуальные удовольствие и спокойствие, чем блондин не мог не воспользоваться, особенно учитывая, насколько же сильно на него давила эта осенняя серость. Последнее время совсем не получалось так же ярко улыбаться родным и друзьям, все чаще его одолевала какая-то душевная тяжесть, так ещё и попытки исправить "неправильное" настроение сладким приводили к неизбежному, хоть и незначительному, набору веса, что определённо непозволительно для такого невероятного и великолепного юноши, как он. Впрочем, подобные трудности становились уже не чем-то из ряда вон выходящим, а вполне обычным явлением, так что подобное Тенма старался игнорировать. "И надо же быть настолько слабаком, чтобы поддаваться осенней хандре?" Пальцы вновь перебирали клавиши, играя очередную то-ли сонату, то-ли ещё что, Цукаса уже даже не помнил, что именно играл, а может, и не играл ничего существующего совсем, просто треннируясь с заученными комбинациями, да и не настолько это важно было. Тем временем Руи уже примостился у заветной щели, восхищенно вслушиваясь в великолепную музыку, в которой таким волшебным водопадом лились все переживаемые пианистом чувства. И как же всё-таки отчаянно он играл, с какой-то особой досадой... "В конце концов, ничего нового так хорошо и не разучил.." Камиширо чувствовал, как звуки стали будто строже, и притаился за дверью ещё сосредоточеннее. "Но если я хочу быть лучше, мне нужно лучше стараться. Нет времени на то, чтобы жалеть себя. " Звуки стали более размашистыми и решительными, даже при том, что пальцы все равно иногда немного вздрагивали и били не в ритм, а чуть раньше или чуть позже, будто нарастающее напряжение выходило за рамки физического тела, разливаясь в душе с новой и новой силой. Руи чувствовал в этом будто какое-то подавление прежних волнений, попытки скрыть это даже от самого себя... "Ты должен быть сильным, Тенма Цукаса, нельзя подвести оркестр только из-за своей малодушной слабости перед какими-то обычнейшими жизненными ситуациями" Ох, куда же так быстро, Цукаса, зачем же ты убегаешь от себя? Как же, как же Камиширо хотел прильнуть ещё ближе к двери, может, даже ворваться и успокоить этот тревожно-быстрый темп.. "Но если я прекрасно всё понимаю... Почему у меня всё равно ничего не выходит?! Чёртовы мысли, соберитесь же, в конце концов, в кучу! " Как ярко, как напряжённо, даже ненавистно и немного фальшиво, как он давил на каждую клавишу будто торжественно, но не гордо, а потом... Стараясь наклониться поближе, Руи поддался лёгком порыву, и дверь предательски отворилась, заставив пианиста вздрогнуть и остановиться, а тайного слушателя позорно предстать прямо перед ним, замерев в страхе, не в силах и убежать от своей музы, и двинуться ближе к чему-то абсолютно возвышенному и непременно запрещенному. Они смотрели прямо друг другу в глаза, совершенно растерянно от неожиданности. Повисла неловкая тишина.