Игра

Тарталья, несмотря на свою юность и порывистость, великий актёр. Чжунли видит это и отмечает его игру. Его усердие. Тарталья носится по Ли Юэ, широко и приветливо улыбается всем вокруг, отвлекает внимание разными историями и потихоньку, не торопясь, методично, выискивает информацию о Гео Архонте. Тарталья лучится счастьем, беспечностью и юношеским энтузиазмом. Он пока немного нескладный, как быстро выросший щенок, который путается в лапах, неожиданно и слишком скоро ставших чересчур длинными. Но Чжунли видит. Он чует, насколько мальчишка пропитался Бездной. Замечает шрамы и слишком быстрые, незаметные, слишком отточенные для его возраста движения. Видит в глубине его глаз мрачный азарт. И заражается им сам. Тарталья далеко не глуп. Верен до смешного, порой импульсивен и даже в чём-то наивен, но отнюдь не глуп. Он нутром чувствует, что с Чжунли что-то не так. Он чувствует интерес со стороны Чжунли, но никак не может определить суть этого интереса. И потому привлекает к себе внимание. Он уверен, что Чжунли знает больше, чем говорит и в этом он абсолютно прав. И Тарталья бесстыже, азартно и нагло заигрывает с ним. Чжунли бы такой интерес польстил, если бы он не знал, зачем Тарталья всё это делает. Их встречи за чашкой чая больше похожи на игру в вэйци и оттого они всё больше нравятся Чжунли. Он внимательно смотрит на Тарталью полуприкрыв глаза. По-змеиному щурится, тонко улыбается и вежливо что-то отвечает. Тарталья, будто бы невзначай, касается его запястья, улыбается совсем по-лисьи, откидывается назад, красуясь изящной, но сильной шеей. Он смотрит в глаза Чжунли и, на мгновение, тот теряется в их синеве, а, затем, мажет взглядом по шее, так любезно выставленной на показ, благосклонно улыбается и кивает, поднося чашку ко рту. Тарталья интересен. Тарталья интригует. И, пока есть время, Чжунли позволяет себе заинтриговать его в ответ. Ему всегда нравились вэйци. А Тарталья — азартный игрок. И, однажды, когда развязка уже близка, в очередную их встречу в «Трёх чашках», Чжунли, улыбаясь, кидает мимолётный взгляд на море. А, затем, замирает, поражённый. Ведь сейчас, посмотрев на море, он подумал не о торговых путях и процветании гавани. Нет. У него перед глазами мелькнуло лицо юноши. Азартное, хитрое, самодовольное. Сейчас Тарталья безмятежно улыбается, привычно откинувшись назад, сегодня выставляя напоказ свою грудь, туго обтянутую рубашкой. Кажется, он всё ещё не смирился с тем, что Чжунли не поддаётся его очарованию и не выдал ни крупицы информации. Чжунли вновь внимательно осматривает его. Подмечает детали и понимает, что сейчас, он замечает иные вещи. В первую их встречу он отметил шрамы Тартальи, его мускулы и движения. Его азарт, уверенность, силу и опасность. Сейчас Чжунли примечает веснушки на его лице, растрёпанные рыжие волосы, на солнце отливающие медью. Он заметил изгиб его бледных губ, мимолётно восхитился удивительным оттенком его глаз. Чжунли играл. Играл, беспечно, ходя по грани, рискуя и делая большие ставки. Он играл, наслаждаясь игрой и азартом, уверенный в своей стратегии о победе. Чжунли громко, раскатисто хохочет. Чжун Ли допустил ошибку, самую страшную для любого генерала — недооценил своего противника. Тарталья хорош в бою. Он прошёл Бездну и, возможно, в своём мастерстве мог если не превзойти, то точно сравняться с Сяо. Но, вот, что может юнец, которому едва за двадцать, против бога в его же игре? И потому Чжунли позволил себе этот губительный азарт. И потому он проиграл. Тарталья влёк не только тем, что он прошёл Бездну. Он влёк сам по себе. Чжун Ли проиграл. Ведь Тарталье всё-таки удалось его покорить. И, сейчас, когда Чжунли искренне и громко смеётся, признавая своё поражение, Тарталья, чуть сощурившись, с широкой улыбкой наблюдает за ним, а потом спрашивает: — Что же так вас рассмешило, сяншэн? Чжунли в ответ лишь качает головой, широко улыбаясь. — Однажды я обязательно тебе расскажу об этом, баобэй, — Тарталья, растерянный пару раз моргает и вновь задаёт вопрос: — Что значит это «баобэй»? — в его голосе искренний интерес и он даже забывает о своих глупых (случайно успешных) попытках соблазнить Чжунли, наклоняясь вперёд и немного сутулясь. — Я обязательно расскажу об этом позже, — после этих слов Чжунли, всё ещё улыбаясь, подносит к губам чашку чая, делая глоток и пряча тонкую улыбку. Тарталья обиженно фыркает, скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула, обиженно надувшись, похожий на капризного ребёнка. Чжунли смотрит на него из-род ресниц и чувствует себя абсолютным идиотом.

* * *

Тарталья смотрит яростно, на грани ненависти, крепко, до белеющих костяшек сжимает свои водяные клинки. Он весь напряжён, как натянутая тетива, редко, едва заметно, подрагивает от нетерпения и желания вцепиться ему, Чжунли, в глотку Чжунли смотрит на него и молчит. Внимательно рассматривает, вглядывается в каждую веснушку, в каждую морщинку, в каждый шрам и царапинку, стараясь запомнить их. С лёгкой обречённостью понимая, что никогда больше не увидит улыбки на этом лице. И самого Тарталью тоже. Тарталья так же вглядывается в Чжунли, рассматривает его внимательно, подмечает каждую деталь, а затем презрительно кривится и тихо, так, что Чжунли его едва слышит, зло цедит и каждое его слово сочится разочарованием: — Позволил обвести себя вокруг пальца, — Тарталья едва заметно шевелит кистями и водяные клинки беззвучно исчезают, несколько капель падают на пол, переливаясь в свете ламп и Чжунли отвлекается на них. Тарталья смотрит ему прямо в глаза, улыбается вежливо и холодно, без азарта и смешинок во взгляде, жестокий и острый, он прощается насмешливо, пряча раненую гордость: — До встречи, Моракс. Однажды я стану сильнее тебя и вернусь, чтобы сразиться. Чжунли в ответ тонко и мягко улыбается, легко кивает в ответ, но Тарталья воспринимает это как насмешку. Кривится так, будто выпил прокисшее молоко, так, будто сами слова Чжунли у него на языке оседают неприятной горечью, разворачивается и беззвучно, широко шагает к двери. Чжунли смотрит ему вслед, заложив руки за спину. Гордый. Упрямый. Сильный. Они оба такие. Чжунли видел, как такие люди не могли сделать первый шаг на встречу друг другу и проживали жизни порознь. Чжунли не хочет допускать той же ошибки. Ведь он признал своё поражение ещё в тот день, когда глядя на море подумал не о торговых путях, а о Тарталье. Вот только он не может подобрать слов. А Тарталья долговязый, у него ноги длинные, шаги широкие и, с каждым мгновением, он всё ближе к двери. И тогда Чжунли говорит первое, что приходит ему в голову, делая ставку на искренность: — «Баобэй» значит — «сокровище», — Тарталья уже взялся за ручку двери, но, вдруг замирает. — «Золотце», — Тарталья глубоко вдыхает и медленно выдыхает, силясь успокоится, сжимает ручку двери со всей силы и почти, но лишь почти, собирается уйти. — «Прелесть». Тарталья молод и пылок. В нём сейчас воет злая, обиженная, раненная гордость. Он резко оборачивается и, в то же мгновение, в Чжунли летит стрела, а Тарталья, неуловимо быстрым движением натягивает тетиву, готовясь к следующему выстрелу. Чжунли уворачивается легко, почти играючи. Однажды ярость Барбатоса была обращена на него, а тот, если захочет, может пускать сотни стрел за считанные секунды. Тарталья, видя лёгкость и непринуждённость в движениях Чжунли, ярится ещё больше, воспринимая это как личное оскорбление. Его рука движется быстро, он отточенными движениями накладывает стрелу на тетиву, натягивает и отпускает, стрелы свистят, а Чжунли практически не замечает этих движений, настолько они быстры. Тарталья оказывается метким стрелком. Цель каждой стрелы — глаза, горло, сердце и они свистят в опасной близости, но, всё же, пролетают мимо, с треском ломаясь от столкновения с каменным полом или вонзаясь в дерево. Чжунли медленно сокращает между ними расстояние, подходя ближе, не атакуя в ответ и от этого Тарталья злится ещё больше, выпускает стрелы ещё быстрее, следит за ним цепким и презрительным взглядом. Вот только колчан у Тартали не бездонный. Он накладывает на тетиву последнюю стрелу. Целится на мгновение дольше, чем прежде и, на выдохе, отпускает тетиву. Стрела свистит. Чжунли — азартный игрок. Он, на чистых рефлексах, ловит стрелу рукой, в паре миллиметров от своей груди. Сантиметрах в двадцати от своего сердца. Тарталья досадливо цыкает, отбрасывает лук в сторону и вот в его руках вновь водные клинки переливаются в свете ламп. Чжунли сжимает стрелу в руке, смотрит Тарталье в глаза и вновь делает ставку: — Баобэй, зачем же ты хочешь пронзить стрелой моё сердце, если оно уже твоё? У Тартальи на мгновение в глазах мелькают смешинки, но они быстро сменяются холодом и неверием. Он теперь вновь смотрит отстранённо и цедит слова таким тоном, что, кажется, стены вот-вот покроются инеем: — Лжец. Тарталья отчаянно хочет поверить. Ведь, как и Чжунли, он проиграл в собственной игре. — Тогда меня рассмешило моё поражение, — Чжунли откидывает стрелу в сторону, делает шаг к Тарталье и глядит с такой теплотой, теперь уже не пряча её во взгляде, что Тарталья отступает на шаг назад, боясь вновь поддаться. — Тогда я его признал. Тогда я впервые подумал о том, какого это будет — поцеловать тебя, — Чжунли медленно, шаг за шагом, приближается к Тарталье, уже давно упершегося спиной в двери и всё ещё держащего клинки перед грудью, готовый к бою. Чжунли останавливается в паре шагов от него, глядя в глаза со всё тем же чем-то неправильно-нежным в глазах. — И я бы хотел узнать это чувство сейчас, если ты позволишь, — Тарталья жмурится пару мгновений, уверенный, что всё это — фарс и шутка. А потом дёргается вперёд, целясь клинком в горло Чжунли. У него в глазах мелькает горечь и какая-то непонятная Тарталье тоска, губы растягиваются в печальной усмешке и он отшатывается назад, избегая удара. А в следующее мгновение водяные клинки рассыпаются на капли, звонко стуча о деревянный пол и Тарталья за воротник притягивает Чжунли к себе, отчаянно жмурясь и касаясь его губ своими. Даже если это всё ложь, когда ещё он сможет поцеловать бога? Чжунли замирает на мгновение, ошеломлённый и не верящий. А Тарталья отстраняется от него, всё ещё сжимая в руке его одежду и смотрит в глаза: — Гадкая старая ящерица, — Чжунли жмурится от удовольствия, раскатисто смеётся, а потом кладёт ладони на щёки Тартали и целует его. Между ними всё началось с игры. Азартной и увлекательной. Но они оба проиграли.