Другого для них нет Рождества

      Коридоры Собора Парижской Богоматери холодны; особенно те, что соединяют башни, те, что ближе к небу. Они продуваемы и порой можно даже слышать песни ветра не хуже, чем звон колоколов.       И всё же он был здесь, в то время как другие старались не выходить за приделы тех из них, что были ближе к земле, так как там было теплее. Вся та суета, которую внизу разводили другие Клоду не лежала к сердцу также, как и это морозное одиночество, но из двух зол он снова выбирал второе, оно было ему привычным, почти родным.       Фролло снова поёжился после очередного порыва ледяного ветра – утепленная сутана, на самом деле являясь всё ещё слишком легкой, не спасала от бушующей, вступившей в свои законные права зимы. Он быстро замерзал, будучи всю свою жизнь совсем не устойчивым к холоду, но не взирая на это оставался наверху. Ему нужно было подумать, причём желательно находясь не в своей келье, где его могут найти при желании все и каждый, пусть туда и не легко добраться, а коридоры были единственными местами, куда в поисках него в ряд ли в первую очередь могли заглянуть. Хотя, сомнительно, что таким образом он действительно выигрывал себе время.       Он не просто мог больше слушать бесконечные, полные радости беседы прихожан и знакомых о Рождестве, о приятных заботах – люди зажигали друг друга, они полыхали счастьем как огни, но того, кто уже сгорел нельзя поджечь…       Из года в год одно и тоже – люди погружаются в Рождественские хлопоты и оказываются захвачены вездесущим духом веселья. Что до него, Клод не мог проникнуться этим, как ни пытался. Всё было тщетно.       Другие говорили – всё от того, что он нелюдимый, но на это были свои причины.       Кто-то, увидев его темную фигуру в дверях, твердил, что Клод чернокнижник, а таким всё мирское чуждо, колдун он и есть колдун, да к тому же – священник.       Каждый был как ему угодно волен трактовать личность Фролло и вместе с тем приводить какие-то причины. Он не мог им запретить, да и не так, чтобы хотел – для этого не было ни причины, ни цели.       Когда Джин, Квазимодо и Пьер были маленькими праздники ещё имели какой-то смысл, быть может его было не так много, как для других, но он всё-таки был.       По заснеженным улицам и сейчас, как тогда, бегали дети, родители спешили вслед им, стараясь вывести на площадь. Это и раньше не было ему уж слишком близко, а теперь казалось и вовсе совсем далеко.       Ему подобного рода вещи всегда были чужды. Кто-то, может быть, сказал бы, что Клод какой-то не правильный (да, вот так просто), но сам он так не считал, пусть и знал – он не такой как многие.       У Фролло никогда не было детства, такого точно никогда не было. Единственное, что определенно было – какой-то день, когда мать вывела его смотреть на то, как падает снег, белый, пушистый, необыкновенно красивый; но это было так давно, находилось так глубоко в прошлом, что он даже не мог вспомнить, когда. В конце концов, будучи совсем маленьким всегда думаешь или, по крайней мере, надеешься, что что-то такое простое и такое прекрасное повторится ещё однажды. Его слишком рано заставили повзрослеть, с ним обращались как со взрослым, как с тем, кто обречён быть священником, то есть не просто как с равным, а как с частью церкви, ему не делали поблажек, его вынуждали садиться за работу с восходом солнца и было удачей, когда до заката удавалось закончить, в то время как другие дети играли друг с другом, и только изредка, ради веселья, изображали взрослых, например, одеваясь в наряды родителей, смеша этим, снисходительно улыбавшихся выходкам маленьких хозяев, слуг. Так уж сложилось, и его рано, совсем рано, отправили из дома учиться, а он не мог спорить – в этом не было смысла.       Его лишили многого, лишили того, что было у всех других, поэтому он не мог их понять.       Родители не устраивали больших праздников для него, всё больше случалось, что их устраивали для себя и для своих детей их знакомые и приглашали их самих, но Клод там не появлялся, ведь ему предписали готовиться к будущему, забывая о настоящем. Нельзя сказать, что мать с отцом его не любили, на самом деле они любили, но, сколько он себя помнил, всегда издали, было когда-то что-то ещё, но он был слишком мал, – это стерлось из памяти.       Он старался дать своим детям то, чего у него не было, делал всё что мог, чтобы им было не так сложно, как ему, но это Фролло давалось с трудом. Его не научили быть ребёнком, и он сам в свои не полные девятнадцать лет пытался научиться быть родителем в одиночку, ведь ему было не к кому обратиться, при том, что своих у него рядом почти никогда не было.       Он не знал, что такое праздник, не представлял какой он должен быть за всем этим внешним – за цветастыми упаковками, за личностью Пера Ноэля, за бессчетными запахами от, порой не знакомых ему вещей, за песнями и наряженными елями; не представлял, какой он изнутри.       В этом всё дело. Клод пытался по-своему устраивать своим подопечным праздники, так как он мог их понять, но на сколько это было похоже на правду он не мог судить, ведь у Квазимодо не было возможности поучаствовать в том, что делают другие дети – они его боялись, да и сам Фролло старался оградить его от всего, что хоть как-то могло навредить, Пьер – дитя, рано потерявшее родителей, одним только чудом дожившее до встречи с ним, существуя на улице, по тому мало помнившее суть каких бы то ни было торжеств, Джин у которого никогда не было никого, кроме брата…       Иными словами, никому из них не приходилось выбирать и не с чем было сравнивать.       Для них то, что было, было правильно, даже хорошо.       А теперь… Что теперь?..       Клод вздыхает, пытаясь спрятать в рукава заледеневшие руки. Он то быстро ходил по коридорам из одного конца Собора в другой, то останавливался у окон, не зная, как лучше, понимая, что ему от этого холода всё равно нет спасения.       Он не мог не признать, что теперь ему ещё более одиноко, чем прежде, а во всём виновна она…       Джин по учёбе уехал в Версаль. Пока не было никаких сведений от преподавателей об очередных, словно учиненным им ему на зло, неприятностях, а из вестей от него самого пришло лишь письмо о том, что всё в порядке, снабженное обычной парой колкостей и жалобой на скуку во время занятий.       Гренгуар волей судьбы оказался во Дворе Чудес с ограниченными возможностями выхода из этого царства бродяг…       Один только Квазимодо был всё ещё рядом, но куда он мог пойти?       Эсмеральда… Она не оставляла его мысли, но Фролло решил, что пока небо, хоть не на долго, чисто как лежащий на крышах снег, быть может, в преддверие шторма, стоит дать себе время, чтобы не допустить ошибки, удержать себя от действий на горячую голову…       Он совсем замёрз, и выставив на мгновение перед собой руки Клод заметил, как белые пальцы стали дрожать.       Он больше так не мог, не мог смотреть на то как люди распространяют дух общности и слушать их, не отчетливо доносящиеся до него, разговоры.       Фролло осознавал, что ему нужно побыть с кем-то, кто его поймёт, кому он, быть может, действительно нужен, или, хотя бы когда-то был нужен… Он не знал на сколько хороша эта идея, но всё же решил пригласить Квазимодо и Пьера домой, в имение на улице Тришап.       Квазимодо сразу же согласился прийти, о чём мельком сообщил родителю, найдя его письмо на своём столе, вернувшись с колокольни, пусть и не догадывался к чему это, ведь священник, как и обычно, был холоден, да и адрес не говорил ему ни о чём – Клод никогда с того самого дня, когда забрал оттуда младенцем Джина не возвращался в имение и не говорил о своём родном доме, пусть и следил за положением дел в своих владениях.       Гренгуара Фролло встретил на улице, – его не пришлось долго искать, – и передал ему в конверте послание, после чего снова исчез в пределах Собора, даже не убедившись в том, что поэт ответит согласием. Клод не знал, что он мог сказать и сразу пропав из вида окончательно поверг того в недоумение – если бы он бросил на него взгляд, то заметил бы как Пьер вскинул бровь.       Закончив с работой Фролло ушел из Нотр Дама и снова столкнулся с поэтом.       – Извините, я не видел, куда иду. – извинился Гренгуар и, заметив к кому обратился, продолжил. – Отец, я постараюсь прийти, если удастся вырваться из Двора Чудес, а-то меня оттуда просто так сегодня не отпустят, Клопен говорит о каких-то сложностях с конкуренцией…       – Хорошо, я буду ждать. – ответил Клод и хотел было, схватив поэта за плечи, спросить, как того угораздило принять решение носить всю зиму всё тот же, едва ли осенний синий плащ, но сдержался, понимая, что у Пьера не так много денег, чтобы купить что-то ещё и он предпочтёт героически сносить все превратности погоды тому, чтобы просить какой-то помощи или поступиться принципами – у них много общего.       Фролло сразу же отправился в имение на улице Тришап, ему нужно было отдать там несколько распоряжений до прихода приглашенных, в то время как Квазимодо был ещё на своём посту.       Там всё оказалось как прежде, ни детали не изменилось со времен прежних хозяев – его родителей и дом казался вполне обитаемым, пусть в нем никто давно и не жил, разве что не были разведены камины и сменилось большинство слуг, в том числе и тех, что остались в услужении и после чумы.       Старый дворецкий встретил Клода у дверей, – здесь были уведомлены о приходе хозяина, – и засиял, завидев его. Столько лет прошло, а он всё ещё его помнил.       С появлением Фролло здесь оказалась разведена буйная деятельность – впервые за долгие годы людям было для кого работать. Прежние слуги рассказывали о доброте хозяев новым, а новые, сами того не замечая, начинали верить и передавали это знание впоследствии приемникам, так и получалось, что все они уважали его и всем он был важен.       Клоду всё это было немного странно – он всегда мог полагаться только на самого себя, не умел принимать помощь, привык всё делать сам и жил в скромности, не нуждаясь в другом, а здесь, в месте, которое он некогда звал своим домом, таком не похожем на маленькую келью в башне, подпирающей небо, к нему откосились как к королю.       Фролло было не совсем комфортно в таких условиях потому, что они не были почти ему знакомы – разве о таком мог просить, разве такого мог желать священник?       Да, ему не было комфортно, но все эти люди, они легко и непринужденно заставили его начать чувствовать себя находящимся на своём месте, на прочее нужно время.       В конце концов, он не знал самой жизни.       Квазимодо, как и следовало ожидать, появился здесь раньше Гренгуара, без задержек и даже имея запас времени. Звонаря пропустил в имение и провел в гостиную к Клоду всё тот же дворецкий, чем немало того смутил, но по лицу Фролло можно было прочитать, что так было нужно, поэтому сын не стал у отца ничего спрашивать.       Пьера же, пришедшего позже встретил на пороге сам Клод, не имея больше сил просто сидеть и ждать, наблюдая за огнём камина.       – Прошу прощения, отец, но одному мне не позволили прийти. – начал прямо со входа поэт. - Одного меня коза не отпустила, более того, когда я собирался уходить, появился Клопен и заявил, что, либо я никуда не иду, либо иду с Эсмеральдой потому, что её охранять некому. Я спросил, что на счёт его подчинённых, которые в этом плане куда надёжнее, – они меня сильнее, – но он мне сообщил, что я ему ещё нужен, зловеще сверкнув глазами, и мало ли, что может случиться в эту пору. То есть мне не доверяют с походом к Вам потому, что я могу уйти и устроить представление не хуже, чем на Фесте Шутов у кого-нибудь ещё.       С тем же успехом он мог сказать: “Коза охраняет меня, а я охраняю её.”, указывая на Эсмеральду, но это не имело значения.       Фролло провел их за собой в гостиную.       Козочка уверенно следовала за Гренгуаром, цокая по полу своими маленькими копытцами, а её хозяйка робко, напугано шла за ними, взяв под руку Пьера и вцепившись в него, будто больше никто не мог её спасти.       Клод пребывал в смешанных чувствах – с одной стороны он был рад, что она пришла, но с другой ему было плохо от этой новой встречи с ней…       Фролло в конечном счёте решил – пусть так, быть может, что-то изменится к лучшему.       Завидев Квазимодо, девушка, выпустив руку условного супруга, бросилась тому на шею. Звонарь был смущён таким вниманием к своей персоне и только скромно улыбнулся в ответ.       Эсмеральда была успокоена тем, что её друг находился здесь, что у неё есть не только Пьер, ведь так было уже почти не страшно.       Поначалу, все говорили больше только подвое – Гренгуар беседовал с Клодом, устроившись на диване, находящемся подле его кресла, Эсмеральда рассказывала о жизни во Дворе Чудес Квазимодо, сидящему по другую руку от Пьера, по-кошачьи расположившись у камина.       – Её зовут Джали. Она хорошая и не принесёт никаких неудобств, почти как послушный щенок, но с копытцами и позолоченными рожками... Если у Вас найдётся несколько яблок, мы можем её покормить. – сказал поэт, когда козочка стала тереться ему о ноги, требуя к себе внимания.       – Мне сообщили, что ужин принесут через пятнадцать минут. В нём будут фрукты, поэтому, думаю, для неё будут яблоки. – сказал Фролло, еле заметно, немного грустно улыбнувшись.       Эсмеральда же, наконец заметив стоящее рядом с креслом Квазимодо украшенное цветастыми шарами древо, решилась прервать разговор.       – У Вас есть ель, такая же как на площади!? – со смесью недоумения и восторга, забывая о своём страхе, спросила она.       – Сегодня ведь Рождество. – заметил Клод спокойно, а в изумрудных глазах его едва видимо зажглась искра.       – То есть это – праздник? У нас никогда не справляли Рождество там, откуда я родом. – продолжила девушка.       Все глаза были обращены на неё – в этих словах её всё было так просто. От этого становилось легко и, в некотором роде, разрядилась обстановка.       Немногим позже был накрыт стол, довольно переглядывались слуги – наконец можно видеть, что их труды действительно не напрасны, а Клод, окинув взглядом всё это великолепие, невольно пришел к мысли, что этого для них слишком много. Если бы он её высказал, пришедшие бы с ним согласились. Однако, разве сейчас это так важно?       – Если честно, я ничего такого никогда в жизни не пробовала. – смущенно заметила Эсмеральда, когда они закончили трапезу, указывая кивком головы на стол в другом конце комнаты, с которого Фролло, на всякий случай, попросил не убирать.       – Кто из нас пробовал? – задал резонный, пусть и риторический вопрос Гренгуар, обменявшись взглядом с Квазимодо.       Клод бы ответил также.       – Это интересно. У нас были свои праздники, но они все совсем не такие, не похожие ни на этот, ни на те, которые проводят во Дворе Чудес, честно. Мне нравится. – произнесла Эсмеральда, так, словно кто-то мог поставить её слова под сомнение.       – Сложно сказать, аутентичное ли это Рождество, чтобы с ним сравнивать. – ответил Фролло и в голосе его не звучало металла.       Давно дети у родителя не слышали его таким, а Эсмеральда не знала, что это может быть возможно…       – Может быть оно у других совсем не такое, но мы не знаем другого. – продолжил Квазимодо.       – Все мы знаем только такое Рождество, да и разве нам нужно другое? – закончил мысль Пьер.       – А я всё равно считаю, что могу сравнивать, ведь у каждого всё хоть немного, но по-своему, даже если у вас совсем не так, как у других. Мне правда нравится такой праздник как этот. У нас все они шумные, яркие и заканчиваются чем не всегда известно, и у нас холодно, спросите хотя бы у Пьера – здесь теплее… Если вам угодно, я могла бы рассказать, как всё это проходит. – предложила, снова сходя на робость, девушка.       Клод кивнул, позволяя ей начать – от него ждали вынесения решения – да, он католик и к тому же – священник, но кто может запретить ему слушать рассказ Эсмеральды о праздниках, пусть, возможно, и о языческих.       Девушка говорила обо всём, что знала и её завороженно слушали. Ближе к середине одной из этих историй Фролло поднялся с места и накинул на её плечи теплое клетчатое одеяло, – она и так была в своём легком платье слишком близко к огню, - Эмеральда вздрогнула от того, что он подошел к ней близко, но чуть позже всё-таки одарила его благодарным взглядом, продолжая рассказывать.       Пьер гладил Джали, переставшую смотреть на Фролло с подозрением, Квазимодо теребил одну из веточек ели, а Клод думал о том, что вот так всё и должно быть.       Он нуждался именно в этом – они его семья, никому он не позволит поспорить с этим. Может не такая, как у всех, может немного странная, но его собственная и ни за что на свете он её не заменит.       Быть может и Рождество это не такое как у прочих, без подарков как таковых и без шума бессчетных гостей, но это лучше, чем одиночество промерзшей кельи.       Всем им нужно было внимание, и они его дарили друг другу.       Даже Эсмеральда, которую он любит вопреки всем запретам, будь что будет, будь, что она решит, а Фролло продолжит её беречь ото всего, от чего не может защитить даже Двор Чудес, – она тоже его семья, теперь он в этом уверен.       После историй следовали короткие рассказы-заметки Квазимодо, много подмечавшего со своей колокольни и песни, Эсмеральдины песни, такие не похожие на обычные Рождественские, исполняемые на песнопениях, медленно, по её наставлению, ушедшие в Гренгуаровы стихи, те самые, что он считал достойными.       На улице давно стемнело, время ушло за полночь. Клод, не принимая никаких возражений сказал, что они должны остаться на ночь, сообщив о том, что их уже ждут покои для гостей, однако, в этом случае труды слуг были оценены, но оказались напрасны.       Хозяин дома уже и не помнил каково это – спать на кровати, привык спать даже больше в кресле, чем на своей жесткой кушетке в келье, какой отдал бы предпочтение Квазимодо, не видевший ничего лучшего, Эсмеральда тоже не была привычна к комфорту – большинство ночей проводила с Джали на спавшихся матрацах и разного вида настилах, а Пьер… Пьер давно свыкся с мыслью о том, что ему нужно уметь спать где придётся – иногда, если не повезёт добраться до дома, на холодной сырой земле, на каменных ступенях зданий или на их крышах, если повезёт, то на скамье, может даже покрытой чем-то мягким, или, если говорить о Дворе Чудес – на сундуке, накрытом одеялом (он иногда думал – лишь бы не в сундуке), то есть ему было всё равно.       В конечном счёте никто из них так и не покинул гостиной, Фролло распорядился принести сюда подушки и одеяла, на том всё и кончилось. Каждый устроился здесь так, как было ему удобно.       Когда погасили свет и единственным источником освещения комнаты стал камин, Гренгуар с Квазимодо, не без поддержки заинтригованной Эсмеральды. всё-таки уговорили своего родителя, изо всех сил старавшегося остаться непреклонным, рассказать какую-нибудь из его сказок как в старые времена.       Под легкое потрескивание камина был слышен только его голос спокойный, добрый, слегка приглушенный, всё затихло, словно мир перестал существовать и открылась совсем другая вселенная.

***

      На следующее утро, когда пришло время покинуть имение на улице Тришап, Фролло выдал Пьеру теплое пальто, не приняв отказа, призывая признать это вкладом в его благосостояние и не сумев убедить Эсмеральду в том, чтобы согласиться позволить слугам одеть её теплее, был вынужден довольствоваться тем, что она согласилась пока надеть поверх своей накидки плащ поэта, и уговорил взять шаль.       Такая уж у него, быть может, только ему одному присущая, одновременно жесткая и мягкая забота.       Согласившись с тем, что, как сказал Гренгуар, им стоит потом снова так встретиться, сделать такие праздники традицией, как было прежде, сам Клод, замотавшись в шарф, вместе с Квазимодо устремился обратно к собору по покрытым снегом улицам.       Каждый из них узнал много нового в это Рождество, например, поэт и звонарь открыли тайну – за личиной сурового священника всё ещё тот же Фролло, для которого семья стоит прежде всего, и который всё также может поведать теплые истории, а Эсмеральда узнала его лучше и теперь осознавала – она его не боится. Клод же нашел простую истину – если ему кто-то нужен, значит кому-то нужен и он – он больше не один – и не важно, что думают или делают другие, каждому своё.